— Не могу дышать, — выдавливает он.

— Что? Почему? — мое сознание тут же подкидывает воспоминание о парне из старшей школы, который не мог пробежать и половину футбольного поля, не свалившись с приступом астмы.

— Мой Эпи-Пен в машине, — хрипит Коннор, и до меня наконец доходит, что именно происходит. Катастрофа, блять, ведь его тачка припаркована в шести кварталах отсюда. — Тебе нужно... вызвать скорую.

Мне известно, что на подобных мероприятиях всегда дежурит бригада медиков, поэтому мне прямо сейчас нужно вытащить Коннора из этой гребаной толпы и дотащить до палатки первой помощи.

Он стискивает ткань на моей спине так сильно, что ногти впиваются в плоть, но меня накрывает лишь ледяной, парализующий ужас в сердце от мысли о том, что он реально может умереть, если я не успею ему помочь.

— Я держу тебя, Конни. Я с тобой, — клянусь я, вскакивая на ноги, и поднимаю Коннора вслед за собой.

Действуя на голом первобытном страхе и зашкаливающем адреналине, я подхватываю Коннора на руки и тащу его сквозь толпу в направлении, противоположном от сцены.

Зрение сужается до туннельного, и я рычу «С дороги!» на каждого, кто не обращает внимания, а когда меня не слышат, то попросту сношу людей на своем пути. Сквозь пульсирующие биты и рев толпы я различаю лишь поверхностные, свистящие хрипы Коннора и его отчаянные, болезненные стоны. Но пока он издает хоть какие-то звуки, он жив, и я цепляюсь за эту мысль как утопающий за соломинку, пока мозг лихорадочно соображает, как, мать твою, такое могло произойти. Его кто-то ужалил? Что, блять, забыла пчела посреди рейва на Венис-Бич?

— Почти на месте, — бросаю я Коннору, когда мы наконец вырываемся из людского месива. Намертво зафиксировав взгляд на белом кресте палатки Первой помощи, я перехожу на бег и начинаю истошно орать, привлекая внимание медиков.

Они подбегают, помогая мне уложить Коннора на носилки, а я торопливо стягиваю кофр с камерой с его плеча и перекидываю через свое. Парамедик тут же спрашивает, что произошло, и я передаю слово в слово то, что сказал Коннор. Он задыхается, и ему срочно нужен укол адреналина.

Одна из парамедиков спрашивает меня, на что у Коннора аллергия, пока второй запрыгивает в кузов дежурной скорой помощи.

— Пчелы, — выпаливаю я, — и... — мое сердце пропускает болезненный удар, когда пульсирующий от адреналина мозг наконец-то складывает кусочки паззла воедино. — И ананасы. Мне кажется... в него мог попасть ананас.

Признание срывается с моих губ слабым, прерывистым шепотом, полным безысходности. И когда я опускаю взгляд на бледное, искаженное паникой лицо Коннора, он смотрит прямо на меня так, словно тоже только что осознал, что именно я натворил.

Должно быть, прошло меньше часа с тех пор, как я купил тот тропический коктейль у одного из торговцев напитками.

— Побольше сока, — попросил я, не желая набраться слишком быстро и испортить себе веселье и пришел в дикий восторг, когда бармен сунул в стакан шпажку с кусочками ананаса. Как последний кретин, я сожрал каждый из них, смакуя яркий, искрящийся вкус и предвкушая, как проведу весь остаток дня, отрываясь в танце со своим Коннором.

А потом я поцеловал его в толпе.

И там был не просто какой-то там поцелуй. Жадный, собственнический поцелуй с глубоким переплетением языков. Я смешивал свою слюну с его, пока не залил его горло чистым ядом!

Мне казалось, худшее, что может случиться с ним на тусовке – если кто-то им воспользуется. Мне стоило бы знать, что худшее, что может случиться с кем-то вроде Коннора... я сам. Я разрушил его отношения, вверг его в кризис самоопределения, лишил единственного жилья, а теперь он может умереть по моей вине. Наконец-то я нашел того, кто полюбил меня так же сильно, как я его, и эта любовь едва его не прикончила.

— Мне так жаль, — бормочу я, пятясь назад, словно боюсь, что одним своим присутствием сделаю только хуже.

Второй парамедик возвращается с объемным мягким футляром и вытаскивает из него нечто, до боли похожее на ту пластиковую шприц-ручку, которую Коннор хранил дома в аптечке. Ту самую, которую я швырнул в ящик со всяким хламом в вечер его переезда просто потому, что на ней было написано его имя. Но тогда я еще не знал, что влюблюсь в него до беспамятства. Не знал, что аллергия Коннора на ананасы означает, что он может по-настоящему умереть.

Но все мои мысли и страхи — лишь жалкие оправдания. Оправдания моей безрассудности и эгоизму. Оправдания, чтобы найти причину, почему я причинил боль еще одному человеку, который пытался любить меня, пока я не доказал ему, что любви я не достоин.

— Мы забираем его, — говорит один из парамедиков. — Если вы родственник, можете поехать с нами.

— Дейн, — невнятно бормочет Коннор, протягивая ко мне руку с мелко подрагивающими пальцами.