Я шагнула к нему и Дамир поднял голову.

Застыл.

В его глазах, привыкших к биржевым крахам и жестким переговорам, на секунду отразился чистый, неподдельный ужас.

Я шла к нему, чувствуя себя богиней весны.

На мне был костюм. Но не тот, который он ожидал.

Это был нежно-розовый, пудровый шелк. Сверху — кроп-топ на тонких бретелях, который заканчивался прямо под грудью, оставляя открытой полоску живота сантиметров в десять. Снизу — длинная, струящаяся юбка в пол. Но стоило мне сделать шаг, как высокий разрез, начинающийся от самого бедра, распахивался, демонстрируя ногу целиком.

Это было легко. Это было дерзко. Это было абсолютно не по протоколу консервативной татарской свадьбы.

Я подошла к нему, наслаждаясь тем, как меняется его лицо. От недоумения к шоку, а затем — к тихой панике.

— Ты… — выдохнул он, когда я остановилась перед ним. Его взгляд метался между моим голым животом и разрезом на юбке. — Что это?

— Это мой свадебный наряд, милый, — пропела я, поправляя бретельку. — Нравится? Розовый — цвет невинности и любви.

— Невинности⁈ — прошипел он, хватая меня за локоть и пытаясь заслонить собой от гостей, которые уже начали поворачивать головы. — Кира, это… это пляжный костюм! У тебя живот голый!

— Это кроп-топ, дедуля. Сейчас так модно.

— Модно⁈ Там сидит мулла! Там сидят старейшины! Ты понимаешь, что они сейчас решат, что я женился на танцовщице гоу-гоу?

— Ну, технически, они будут правы, — я улыбнулась ему самой лучезарной улыбкой. — Дамир, расслабься. Твид кололся бы. А мне нужно дышать. И танцевать.

— Ты не будешь танцевать в этом, — он огляделся по сторонам, ища глазами что-нибудь, чем можно меня накрыть. Скатерть, штору, чехол от танка. — Я сейчас принесу пиджак. Нет, два пиджака.

— Не смей, — я перехватила его руку. Мой голос стал серьезным. — Посмотри на Регину.

Дамир машинально глянул в сторону шатра. Регина стояла у входа с бокалом вина. Она увидела меня. Ее брови поползли на лоб, а рот приоткрылся. Она ожидала увидеть меня в скучном костюме, подавленную и «правильную». А увидела яркую, дерзкую девчонку, которой плевать на правила.

В ее взгляде снова мелькнула зависть. Жгучая зависть к моей свободе.

— Видишь? — шепнула я. — Она в своем черном трауре, а я — как розовый зефир. Мы же хотим, чтобы она лопнула?

Дамир посмотрел на меня. На мою полоску кожи на животе, на разрез, на сияющие глаза. Он провел рукой по лицу, издав стон обреченного человека.

— Я поседею с тобой раньше времени, Ветрова. Клянусь, поседею.

— Зато скучно не будет. Идем? Или ты так и будешь прятать меня за своей спиной?

— Если отец спросит, почему ты раздета, я скажу, что нас ограбили по дороге из спальни, — буркнул он.

Он решительно (и очень собственнически) положил ладонь на мою талию — прямо на голую кожу, от чего меня снова прошибло током, — и мы вошли в шатер.

Эффект был разорвавшейся бомбы.

Звон приборов стих. Музыка на секунду сбилась.

Рустам Ильич, который как раз поднимал тост, замер с рюмкой в руке. Его глаза, черные и тяжелые, уперлись в мой живот. Я инстинктивно втянула его, выпрямляя спину еще сильнее.

— О, Аллах, — выдохнула мама Дамира, прижимая руку к груди. — Ей же дует!

— Ей не дует, мама, у нее горячая кровь! — громко объявил Дамир, увлекая меня к столу и сжимая мою талию так, что останутся синяки. — Прошу любить и жаловать. Моя жена. В… летнем варианте.

— Очень… смело, — процедила Регина, когда мы проходили мимо. — Дамир, я не знала, что у тебя закончились деньги на ткань.

Я остановилась. Дамир попытался потянуть меня дальше, но я уперлась каблуками.

— О, не переживай, Регина, — ответила я звонко, на весь зал. — Ткани было достаточно. Просто когда есть что показать — грех это прятать. А когда прячешься в глухой футляр… Наверное, есть что скрывать? Целлюлит? Или плохое настроение?

Кто-то из молодежи за дальним столом прыснул. Ильдар показал мне большой палец.

— Садись, — прошипел Дамир мне на ухо, усаживая на стул и быстро накидывая салфетку мне на колени, чтобы прикрыть разрез. — Ты ходишь по лезвию, Кира.

— Я танцую на пилоне, Дамир. Лезвие для меня — это слишком широкая опора.

Он сел рядом, залпом выпил бокал воды и посмотрел на меня взглядом, в котором ужас боролся с восхищением.

— Я тебя прибью.