Я наконец нахожу нужные плавки и иду в ванную переодеться. Когда я возвращаюсь в комнату в одних шортах, Кэсси издает смешок и качает головой. Видя, что она молчит, я испуганно осматриваю себя.

— Что? Уродские? Дырка на них? Мне переодеться?

— Дилдо, расслабься.

Я зло смотрю на нее. Ненавижу, когда она меня так называет.

— Трудно расслабиться, когда я и так на нервах, а ты надо мной ржешь, — бурчу я, закидывая полотенце и наушники в сумку.

— Я не над тобой ржу. Я смеюсь потому, что если Джейкоб — натурал, я съем свои ботинки. И как только он увидит твою помешанную на спортзале задницу без рубашки, подозреваю, ему будет глубоко плевать, как выглядят твои плавки, потому что он их даже не заметит.

Погодите, что?

— Ты думаешь, Джейк — гей?

Она пожимает плечами:

— Я думаю, что ты Джейку нравишься. А называть он это может как угодно.

— Да ни за что, — я немного ненавижу себя за это, но не могу сдержать вопрос, сорвавшийся с губ: — С чего ты это взяла?

— Чувак потратил кучу денег на переоборудование нашей мастерской, хотя его об этом никто не просил. Он был здесь всего трижды и даже не знал, починил ли ты его машину. Он пытался выдать это за заботу о тачках и обо мне, но, отвечая на вопросы отца, он не мог оторвать глаз именно от тебя. Плюс, видел бы ты, как у него загорелись глаза, когда мы с папой предложили тебе прокатиться с ним.

— Ты слишком много надумываешь. Он просто вежливый парень.

— Ага. Конечно. Все вежливые парни, которые по сути еще незнакомцы, приглашают своих механиков провести день на озере.

— Он не незнакомец, — возражаю я. — Не совсем. Мы переписывались каждые несколько дней последний месяц… ну, по поводу его машины и других заказов, и все такое.

Когда она фальшиво улыбается и прищуривается, я понимаю, что сам прыгнул в ее ловушку.

— Скажи-ка мне, Дил, со сколькими другими клиентами ты проводишь столько времени в переписке?

В ответ я демонстрирую ей средний палец.

Она со смехом скатывается с кровати и хлопает меня по плечу:

— Просто помни, ты обещал, что я буду свидетелем на твоей свадьбе.

— Ради всего святого, проваливай отсюда.

Мне не нужно, чтобы она тешила меня своими иллюзиями. Хотя, стоит признать, людей она читает пугающе точно.

— Развлекаааайся! — пропела она, закрывая за собой дверь.

Я смотрю на себя в зеркало. Я много вкалываю ради своего тела. Ранние утренние тренировки, долгие дни в мастерской на ногах и дефицит калорий пару-тройку раз в неделю держат меня в форме.

Я рассматриваю татуировку, змеящуюся по моему боку. Она начинается на бедре, пересекает бедро, идет вверх по ребрам, через правую грудную мышцу и плечо, заканчиваясь у основания шеи. Моей маме бы понравилось. Красота и жизнь расцветающих роз в окружении плачущих черепов, часы, твердящие, что время всегда на исходе, и портрет матери — прямо над сердцем — стилизованный под «День мертвых». Все выполнено в черно-серых тонах, кроме глаз.

Синих, как у меня.

Над портретом слова: Dia de los Muertos (День мёртвых). Цветы повторяют контур моего плеча и шеи.

На смертном одре мама сказала мне жить честно перед самим собой и держать близких рядом, потому что, когда конец близок, время с ними — это единственное, что имеет значение. Я также вспоминаю недавние слова отца: «Ты должен отпустить это, сын. Дай жизни настоящий шанс».

Несмотря на то, что им это, возможно, было непросто, родители всегда поддерживали меня. Даже когда я признался, что я гей, они были добры и полны понимания. Я никогда не забуду, как мы сидели всей семьей, и Кэсси вцепилась в мою руку, готовая броситься за меня в бой, если понадобится, — как она делает всегда.

Мама сказала: «Hijo mío, no quiero que sufras por quien amas como lo hemos hecho tu padre y yo. La gente puede ser cruel pero nosotros siempre estaremos a tu lado».

«Сын мой, я не хочу, чтобы ты страдал из-за того, кого любишь, как страдали мы с твоим отцом. Люди бывают жестоки, но мы всегда будем на твоей стороне».

Несмотря на принятие родителей, другие члены семьи не были так единодушны. Мамин отец был, пожалуй, хуже всех — он и так недолюбливал моего «белого» отца за то, что тот оставил мать в Америке. Вскоре дед начал отравлять мое восприятие реальности фразами вроде: «La vergüenza ya está ahí. Lo mínimo que puedes hacer es asegurarte de estar en la cima. Un Mendoza se arrodilla por nadie».

«Позор уже свершился. Меньшее, что ты можешь сделать — это убедиться, что ты на вершине. Мендоса ни перед кем не встает на колени».

Меня учили ценить семью, и я видел, как мои родители преданы друг другу, как они всегда ставили нас с сестрой на первое место. Поэтому мне было трудно смириться с тем разочарованием, которое я вызвал у деда просто тем, что люблю «не того» человека.

Желая изменить его мнение о себе и не позорить семью, я кивнул и сказал: «Sí, señor». И поскольку семья — это всё, я держал свое слово, даже если это стоило мне нескольких отношений.