Солнце опустилось уже так низко, что мы с Фениксом оказываемся полностью погружены в вечернюю тень. Мы все еще стоим слишком далеко друг от друга, мне это не нравится, но если я подойду ближе, то просто не смогу закончить этот разговор. Не смогу отдать ему последние кусочки пазла той ночи. Рассказать о той другой лжи, которую я произнес… или, точнее, то, что я утаил.

— Почему? — его голос заметно дрожит, когда он произносит это слово. Он снова подсознательно знает ответ, но я завязал играть с ним в прятки, поэтому выкладываю все напрямую.

— На мне уже тогда висел довольно тяжелый груз вины, и эта вина побеждала, — я резко меняю тему, задавая, казалось бы, совершенно случайный вопрос, но это единственный способ рассказать всю историю до конца. — Во сколько лет ты понял, что ты бисексуал или как ты там это называешь?

— В четырнадцать, — отвечает он.

— А знаешь, во сколько лет я наконец принял то, что я гей? — я не делаю паузы и не даю ему возможности вставить слово, продолжая говорить, пока хватает духу. — Мне было восемнадцать лет и десять дней, Феникс. В ту ночь, когда ты доказал мне, что можно быть отличным ковбоем и при этом испытывать влечение к мужчинам, я наконец смирился с этим. Я боролся с собой задолго до того, как начал участвовать в родео. Вокруг постоянно были парни без рубашек, подтянутые, накачанные, и я чувствовал… вещи. То, что мне всегда говорили не чувствовать. То, чего настоящие мужчины, особенно ковбои, не должны чувствовать к другим мужчинам. Но я это чувствовал. И я буквально сходил с ума из-за этого. Пытаясь отрицать свою природу, на выпускном курсе в школе я завел себе девушку. «Притворяйся, пока это не станет правдой» и вся эта херня. Она была милой девчонкой, мы вместе выросли. Она очень хорошо ко мне относилась. Она вообще была просто замечательной. У нас был секс всего один раз, прямо перед моим отъездом. Это была судорожная попытка доказать самому себе, что я могу… доказать, что я натурал. Вот только она забеременела.

Похоже, Феникс решает, что расстояние между нами стало невыносимым, потому что он притягивает меня к себе и утыкается своим лбом в мой. Мятный запах его жевательной резинки обдает мое лицо, когда он выдыхает:

— Ох, блять.

Своей здоровой рукой я цепляюсь за ворот его футболки — просто чтобы заземлиться, удержаться в этом моменте.

— Мы были тупыми подростками, Феникс, и у меня был кризис самоидентификации. Мне и так казалось, что жизнь меня раздавит, а тут ребенок… Я просто не мог с этим справиться.

Следующая часть истории дается тяжелее всего, она самая постыдная. Даже с учетом всего, что произошло между мной и Фениксом, именно об этом я сожалею больше всего на свете. Это то, за что я никогда себя не прощу. Мое дыхание учащается, я пытаюсь сдержать слезы, но в конце концов они все равно позорно потекли по щекам.

Феникс обхватывает мое лицо ладонями, пытаясь смахнуть их большими пальцами, но слез слишком много. Я на секунду задумываюсь: неужели он, как и я, так же легко перенесся назад, в ту самую ночь?

— Уокер, если ты не можешь…

— Нет, я должен, — перебиваю я его. — Тебе нужно это услышать. Если кто и заслужил получить копытом по голове в те выходные, так это я.

На лице Феникса отражается мука, но он молчит, позволяя мне продолжить.

— Алексис, моя девушка, готова была сделать ради меня что угодно, поэтому она записалась на аборт. Его назначили как раз на ночь перед моим выступлением на чемпионате мира. В ту ночь, когда я был с тобой, она проходила через это… одна. Меня так разрывало от вины за то, что я сделал ребенка, которого не хотел, с девушкой, которую не любил, и лишил жизни существо, к которому изначально не имел права иметь отношения, что пустить себе пулю в лоб казалось единственным адекватным искуплением. И что еще хуже, в ту самую ночь я находил утешение в твоих руках, пока Алексис в одиночестве переживала один из худших кошмаров, через которые только может пройти человек. Единственная причина, по которой я не нажал на курок ни в ту ночь, ни в любую другую после, — это твой голос. Он крутится у меня в голове на повторе, твердя, что я сильнее, чем думаю, и что все будет хорошо. Ты верил в меня, и я просто не мог тебя подвести после того, как ты подарил мне все, о чем я даже мечтать не смел… особенно после того, как твоя карьера оборвалась. Я продолжал выступать ради тебя. Мой предстартовый ритуал — он для нас. А татуировку я набил для себя.

Я протягиваю руку и беру Феникса за свободную ладонь, пока второй он вытирает собственные глаза. Я уже и думать забыл о том, чтобы останавливать слезы, и теперь, когда они просто катятся по лицу, мне кажется, будто я на шаг ближе к тому, чтобы полностью очистить душу.

— Ну вот, видишь? Ты спас мне жизнь, хоть я этого и не заслуживал, — я делаю глубокий вдох, закольцовывая разговор. — Вот и вся история, которая стоит за этой татухой.

Феникс слегка отстраняется, чтобы посмотреть на меня, а затем с силой впивается своими губами в мои. На долю секунды он замирает на моих губах, а затем начинает целовать мои щеки, глаза, ловить слезы, целовать челюсть.

— Господи Иисусе, Уокер. Мне так чертовски жаль.

Ситуация совсем не комичная, но у меня все равно вырывается сухой смешок: