— Ты сам прекрасно видишь, что это, — говорю я едва слышным шепотом. Но этот ублюдок не позволит мне смалодушничать. Он никогда этого не позволял.

— Я хочу услышать это от тебя, — цедит он сквозь зубы, швыряя мне в лицо мои же собственные слова из нашего ночного разговора. Должен признать, находиться по эту сторону допроса — ощущение не из приятных.

Когда я наконец поднимаю глаза, он стоит прямо передо мной. Стоит мне сделать глубокий вдох — и наши грудные клетки соприкоснутся. От ярости в его глазах зрачки расширились так, что полностью поглотили тот изумрудный оттенок, который я так люблю. Это было похоже на то, как небо резко темнеет вокруг заходящего солнца.

— Это феникс, — отвечаю я, понимая, что он смотрит на птицу с огненными крыльями, вытатуированную у меня на левом боку.

— Когда? — это слово звучит скорее как вырвавшийся из груди мучительный стон.

— На следующий день после того, как я увидел, как тебя уносят с арены.

— Зачем?

Господи, его голос звучит так надрывно, когда он это спрашивает.

— Потому что фениксы возрождаются из собственного пепла, а часть меня умерла в ту ночь вместе с тобой. Мне нужно было напоминание о том, что я тоже смогу подняться, — объясняю я, хотя и понимаю, что он вряд ли до конца поймет эту метафору.

Он вскидывает руки и наступает на меня, вжимаясь в мое пространство. Похоже, это наш вечный сценарий — мы всегда балансируем на грани: либо подраться, либо выебать друг друга.

— То есть ты решил увековечить худший день в моей жизни, намертво вбив его в свою кожу?! Иисус, блять, Уокер! Да ты в тот день даже смотреть на меня не желал! — он снова срывается на крик, и становится очевидно, что крышку с котла, в котором была заперта наша история, сейчас сорвет к чертям собачьим.

— Мне так жаль, что я причинил тебе боль, Феникс. Я вообще тебя не видел, пока не стало слишком поздно, — я тут же мысленно корчусь, понимая, как хреново это прозвучало. Получается, я только что признался, что смотрел сквозь него. — Я не это имел в виду. Я…

— Избавь меня от этого, — бросает он, перебивая меня на полуслове, и разворачивается, чтобы уйти. Но тут же резко оборачивается и выстреливает словами, которые попадают мне прямо в сердце: — Когда я наконец пришел в себя в больнице, первое, о чем я спросил — искал ли ты меня. Когда мне ответили «нет», это было как еще один удар наотмашь. Я только что потерял карьеру из-за парня, который попользовался мной и пошел дальше.

Слезы застилают мне глаза, я подаюсь к нему, но он останавливает меня, уперевшись ладонью мне в грудь.

— Феникс, я… не мог. Моя жизнь была в полной заднице. Да она и сейчас в ней, — пытаюсь я объяснить, чувствуя, как внутри все окончательно рушится. — Я не был уверен на сто процентов, виноват ли я в том, как ты проехал в тот день, но я понимал, что наша ночь так или иначе приложила к этому руку. И все, о чем я мог думать — это то, что я уничтожаю каждого, кто мне дорог. Единственный способ уберечь тебя — это уйти. И я ненавидел себя за это каждый гребаный день. Ты был единственным, что могло спасти меня в ту ночь, и мне так чертовски жаль, что это стоило тебе всего.

Если мои голосовые связки сейчас не сорвутся в кровь от напряжения, с которым я выдавливаю из себя эти слова, это будет гребаным чудом.

— Хуйня! — орет он, стиснув зубы, хватает меня за грудки и с силой притягивает к себе. — Ты прекрасно знал, что я имел в виду, когда спрашивал, спал ли ты с кем-то до меня. Может, для тебя это и не было событием, но для меня — было! Ты взял то, что хотел, даже не подумав о последствиях. Я хотел большего с тобой. Всего одна ночь — и я, блять, пропал. А на следующий день ты вел себя так, будто это ничего не значило. Так зачем было увековечивать ту ночь на себе?! Тебе для этого вполне хватило бы моей медицинской карты, блять!

Он выпускает мою футболку и резко толкает меня прочь, отчего у меня внутри все болезненно скручивается.

Я начинаю мерить шагами загон, мне нужно хоть куда-то деть эту безумную, разрывающую изнутри энергию перед тем, как открыть ему последнюю, самую главную правду.

— Я тоже хотел большего, Феникс. Намного большего. Но я не был уверен, что у меня будет хотя бы завтрашний день, не говоря уже о каком-то будущем. Я был запутавшимся, измученным, напуганным подростком, который был готов со всем покончить. Когда я повернулся к тебе спиной у того костра, я шел к пикапу своего отца, чтобы достать пистолет, который мы держали в бардачке.

Эти слова заставляют его немного остыть. Его взгляд резко сталкивается с моим, и в его глазах вспыхивает отчетливый, неприкрытый страх. Этот страх говорит мне о том, как сильно я ему до сих пор небезразличен, и я цепляюсь за это знание каждой клеткой своего тела.