— Это меньшее, что я мог сделать, Феникс. — Он вцепляется пальцами в мою футболку слева, а свою травмированную правую руку кладет мне на шею. Я даже не смогу объяснить, как мы оказались так близко. — Я не могу вернуться в прошлое и спасти твою карьеру, но будь я проклят, если позволю кому-то думать, будто ты принудил меня в ту ночь, или что я не хотел этого так же сильно, как и ты. Джонас, может, и не знал всех деталей, но от его намеков, будто ты мной воспользовался, меня тошнило.

В момент полнейшей слабости и уязвимости я утыкаюсь своим лбом в его лоб.

— Пожалуйста, не надо, — выдавливаю я перехваченным горлом.

— Чего не надо? — с абсолютной искренностью спрашивает он.

— Не заставляй меня снова в тебя влюбляться. — Я тяжело сглатываю. — Из этого ничего не выйдет. Моя жизнь здесь, твоя — в Техасе. Ты не захочешь открываться всей этой ковбойской тусовке, Уокер. Все те причины, по которым мы тогда сидели в шкафу, для тебя актуальны и сейчас.

— Почему бы тебе не позволить мне самому об этом беспокоиться? — спрашивает он, проводя ладонью по моей щеке.

Вопреки здравому смыслу, я прижимаюсь к его руке — и, конечно же, именно в это мгновение на кухню заходит Хадсон. Он сворачивает как раз в наш коридорчик, направляясь, без сомнения, в туалет.

— Бля, Фени. И ты туда же? — хохочет Хадсон. — Вы с Джейком так активно зажимаете этих горячих парней, что мы с Ноксом скоро тоже начнем сосаться по углам… только жене моей не говорите.

Я с испугом отскакиваю от Уокера, застигнутый врасплох появлением лучшего друга.

— Да вы из-за меня не останавливайтесь. Мне просто нужно быстренько заскочить в комнату размышлений, — Хадсон машет рукой в конец коридора.

Я тру лицо ладонями и выхожу на улицу, пока не сказал или не сделал еще что-нибудь, о чем пожалею.

Два часа спустя мы с Уокером прощаемся с компанией. Когда доходит очередь до Кэсси, она берет мое лицо в ладони и удерживает мой взгляд своими красивыми глазами:

— Ты лучший парень из всех, кого я знаю, если не считать моего брата, Фи-Фи. — Терпеть не могу это прозвище, и она единственная, кому это сходит с рук. — Может, пришло время взять что-то и для себя?

Внешне я улыбаюсь и киваю. Внутри — бьюсь головой об стену, потому что я уже однажды так сделал. И тем «что-то», что я взял, была задница едва исполнившегося восемнадцатилетнего девственника, который умудрился залезть мне под кожу и в голову всего за четыре часа… и который теперь снова возник в моей жизни мужчиной, которого я, судя по всему, до сих пор хочу.

Иисусе.

Я молча целую ее в щеку и сажусь в машину.

Когда мы возвращаемся ко мне, я иду прямиком в свою комнату и тупо пялюсь в потолок.

 

***

 

Наконец в пять утра я встаю с кровати, поспав за всю ночь от силы минут пятнадцать, и, черт возьми, я это чувствую. В эти долгие южные летние дни солнце уже начинает понемногу подсвечивать небо за моим окном.

Я переодеваюсь в рабочую одежду, так как мне нужно подготовить стойла к сегодняшнему возвращению бронко, а затем замираю перед дверью Уокера. На секунду мне приходит в голову мысль разбудить его, раз уж он здесь ради помощи, но в итоге я решаю, что у него еще будет полно утренних подъемов ни свет ни заря, а сегодня я справлюсь один, чтобы дать его телу восстановиться.

Спускаясь вниз и мысленно благодаря функцию автозапуска на моей кофеварке, я замечаю, что в конюшне горит свет.

Странно, ведь я не заглядывал туда пару дней. Может, Триша вернулась и забыла предупредить, что у нее изменились планы.

Я наливаю кофе и выхожу во двор начинать свой день.

Приближаясь к конюшне, я приглушаю шаги. Если внутри взломщик, лучше бы ему не знать о моем приближении. Но когда я тихонько приоткрываю раздвижную дверь чуть шире, то вижу затылок Уокера в его ковбойской шляпе. Я наблюдаю за тем, как он пытается управиться с вилами одной лишь левой рукой.

Он подцепляет охапку лошадиного дерьма, но из-за веса ему приходится придержать вилы правой рукой, и он, должно быть, слишком сильно нажимает на нее.

— Ай! Бля! — шипит он, роняя дерьмо — и вилы заодно — обратно на пол.

— Не покалечься. С этой частью я сам разберусь, — говорю я, заходя внутрь и наконец обнаруживая свое присутствие.

Уокер резко оборачивается на звук моего голоса.

— Иисусе, ты напугал меня.

— Извини, я просто… — я осекаюсь. — Не делай своему запястью хуже. Я могу вычистить стойла. Не мог бы ты насыпать по одной порции корма тем лошадям, что сейчас в конюшне? Только аккуратнее с Жасмин, это которая паломино (масть лошади). Она нетерпеливая и на утренней кормежке уже не раз чуть не оторвала мне руку.

— Ну и ладно, пусть забирает правую. Все равно от нее сейчас никакого толку, — ворчит он.

Травмы тяжело даются наездникам. Они лишают нас возможности заниматься любимым делом. Это может вызывать жуткое чувство изоляции, потому что все твои друзья продолжают разъезжать по стране и соревноваться, пока ты остаешься позади.

Я сочувствую Уокеру, потому что сам через это прошел, и это единственная причина, по которой я позволяю своей защите ослабнуть хотя бы на миг.