Вместо ответа Уокер просто опустился на колени прямо в траву. На улице стояла темень, а мой грузовик был огромным, обеспечивая отличную маскировку. К тому же, раз уж я стоял, я бы заметил любого приближающегося задолго до того, как он успел бы к нам подойти, и успел бы поднять Уокера на ноги.

— Я прекрасно знаю, что именно ты можешь мне предложить, и я хочу получить это до самого последнего гребаного сантиметра, — прорычал он, принимаясь расстегивать пуговицу на моих джинсах.

Всего восемь недель отделяли нас от первой годовщины того дня, когда он снова ворвался в мою жизнь после самого жестокого отсутствия, какое только знало человечество.

И как же чертовски хорошо, что у меня уже был готов план, который гарантировал, что он больше никогда меня так не оставит.

Стоило моим джинсам упасть ниже задницы, как он полностью вобрал мой член в рот. От этой резкой, умопомрачительной волны ощущений я судорожно дернул бедрами вперед, и услышал, как он поперхнулся.

— Черт. Прости, малыш.

Я буквально бредил от похоти и любви к мужчине, стоявшему передо мной на коленях. Его рот казался сущим раем, мне хотелось еще, но я уже был опасно близок к оргазму, и при этом не мог заставить себя отстраниться. Уткнувшись лбом в свои предплечья, которые теперь упирались в стекло водительской двери, я смотрел вниз, наблюдая, как Уокер ласкает мой член этими своими непревзойденными губами.

Испытывая непреодолимую потребность коснуться его, я оторвался от окна и запустил пальцы в его волосы — его ковбойская шляпа уже валялась рядом на земле.

— Бля, Девиль. Твои чёртовы губы, — простонал я.

Он удовлетворенно промычал в ответ, довольный тем, что заставляет меня окончательно терять рассудок, и я едва не кончил прямо там. Схватив его за подбородок, я мягко заставил его отстраниться и поднял его лицо к себе.

— Иди внутрь, — я мотнул большим пальцем в сторону нашего дома на ближайшие пять месяцев.

Мне нужно было, чтобы он зашел в трейлер, потому что я до безумия хотел войти в него сам.

— Да, сэр, — отозвался он, намеренно демонстрируя свой техасский акцент, и подобрал с земли шляпу.

Шагнув вслед за ним в фургон, я толкнул его в самую глубь, пока он не повалился на кровать. Облегчение от осознания того, что никто не придет нас искать — а даже если и придет, то наш трах уже ни для кого не новость, — было настолько огромным, что у меня аж голова кружилась, как у пьяного.

Рубашка Уокера легко поддалась, когда я рванул полы в разные стороны. Переключившись на сапоги, я стянул их в рекордно короткие сроки, легким движением спустил джинсы и боксеры по его ногам, а затем мгновенно скинул собственную одежду.

Оказавшись полностью голым, я на секунду замер, чтобы перевести дух и осознать, что собираюсь сделать, и мои ладони тут же покрылись испариной. Я точно знал, чего хочу, так что мандраж бил меня вовсе не из-за неуверенности, просто… а вдруг это не то, чего хочет он? Конечно, такой риск есть при любом предложении руки и сердца, но я обязан был выяснить. Потребность сделать Уокера своим до конца наших дней сидела в моей груди тяжелым, осязаемым грузом, который не оставил бы меня в покое, пока я не услышу «да».

Наш дом на колесах не был верхом роскоши — Уокер просто не позволил мне сойти с ума при покупке, — но он все равно был уютнее и круче многих обычных домов. Наша спальня здесь очень напоминала ту, что дома, разве что там был камин. И тумбочки по обе стороны кровати.

— Уокер, захвати лубрикант, ладно? — попросил я.

Он повернулся, чтобы дотянуться до тумбочки, но на полпути замер и оглянулся на меня через плечо.

— Ты сейчас назвал меня Уокером?

Я изобразил на лице полнейшее недоумение:

— Ну да? Тебя вообще-то так зовут.

— Ты называешь меня Уокером только на арене. В постели я для тебя «малыш», «ковбой» или «Скорострел», ну и изредка «Девиль», когда тебе хочется включить босса. — Он прищурился, явно почуяв неладное.

— Да просто достань уже эту чертову бутылочку, пока у меня яйца не взорвались, ладно?

Его глаза сузились еще сильнее, и я шумно выдохнул, понимая: момент настал.

Запустив руку в ящик, он нащупал флакон, и я увидел тот самый миг, когда его пальцы коснулись примотанного к пластику клочка бумаги. Когда он вытащил бутылочку вместе с запиской, его грудь тяжело вздымалась — он узнал свой собственный почерк на клочке бумаги, зажатом в кулаке.

Я перебрался к нему на кровать, оседлав его бедра, и едва не отвлекся, когда увидел, как его зубы впились в эту его идеальную, пухлую нижнюю губу. Но затем его глаза отыскали мои.

— Ты сохранил это? — его голос сорвался на шепот, когда он бережно развернул обрывок журнальной страницы, на котором почти девять лет назад написал свое признание.

Я кивнул.

— Конечно, сохранил. Мне нужно было хоть что-то, что напоминало бы мне о том, что та ночь действительно была, раз уж ты не позволил мне удержать тебя. Когда я очнулся в больнице и так и не дождался от тебя весточки, я понял, что все действительно кончено. Но если все, что мне осталось от той ночи, — это написанные твоей рукой слова, пусть будет так. Я собирался хранить их вечно.