Он здесь — и не имеет на это права. Не имеет права смотреть. Не имеет права подходить. Не имеет права касаться.
И я боюсь поднять глаза, потому что знаю: если встречусь с ним взглядом — будет сделан выбор. И этот выбор уже нельзя будет отменить.
Мне нельзя. Нельзя, чтобы истинность пробудилась. Нельзя, чтобы тело опередило разум. Нельзя, потому что потом не будет оправданий.
Я ненавижу его. Это правильно. Так и должно быть.
Ненавижу за жестокость. За холод. За обвинения, которые он навесил на меня, как клеймо, от которого невозможно отмыться.
И именно поэтому так страшно осознавать другое.
Потому что под этой ненавистью есть что-то ещё. Тихое. Опасное. То, что не должно существовать.
Мне нравится, как он смотрит. Как держится. Не потому, что не может — потому что запрещает себе. Как будто его воля — это цепь, и он сжимает её собственными руками.
Мне нравится — и от этого становится по-настоящему страшно.
Я не должна этого чувствовать. Нельзя.
Поджав дрожащие губы, я всё-таки поднимаю взгляд.
Рэммел Морстэйн смотрит на меня.
Его серые глаза холодные, тяжёлые. В них буря, удержанная усилием воли. Взгляд человека, который слишком хорошо понимает цену ошибки.
Лицо майора каменное. Напряжённая челюсть и резко очерченные скулы выдают чудовищную силу самоконтроля — ту, что удерживает его на месте, несмотря ни на что.
Шум воды и гул сердца сливаются в один давящий фон, от которого начинает кружиться голова.
Он склоняется чуть ближе — ровно настолько, чтобы я почувствовала его физически.
Струи воды стекают по его волосам, затемняя их ещё больше, но он будто не замечает холода.
Его дыхание касается моей щеки — тёплое, ровное, пугающе сдержанное. От этого прикосновения по коже проходит дрожь.
Его губы оказываются так близко, что я на мгновение теряю контроль над собой и облизываю пересохшие губы. В памяти вспыхивает то, как они уже касались меня когда-то — и от этого становится только хуже.
Вздрагиваю, когда чувствую его ладонь на своей спине. Пальцы жестко вдавливаются в кожу. Я вздрагиваю и срываюсь на короткий, прерывистый вдох, больше похожий на всхлип, от контрастной боли.
— Вы делаете мне больно, майор, — срывается с моих губ судорожное и злое шипение.
Он останавливается.
Его взгляд на мгновение задерживается на мне — и тут же уходит в сторону. Резко. Почти грубо. Будто он вырывает себя из опасной близости.
Офицер отступает.
Между нами снова законное и спасительное расстояние.
Я слышу его тяжёлый вдох.
Пальцы сжимаются в кулак.
Морстэйн разворачивается и уходит, оставляя меня по эту сторону запрета.
Я стою под струями воды, дрожа, с горящими щеками и лихорадочным звоном внутри — как напоминанием о том, насколько тонкой только что была эта грань.
16.
Прошёл ровно день.
И этим туманным утром Рэммел Морстэйн не появился. Это оказалось страшнее, чем если бы он пришёл.
Ни на плацу, ни на построении — его место занял другой офицер.
Я не сразу поняла, что именно чувствую. Тревога, ожидание, напряжение — всё смешалось в вязкий, удушающий коктейль, от которого было трудно дышать.
Вчера, после душа, я заставила себя собраться и пойти на занятия, чтобы не пропустить лекцию и первый день в новом подразделении.
Это далось мне нечеловеческими усилиями.
Меня не отпускал жар весь день, и в голове долго не наступала ясность, будто я всё ещё стояла под струями воды — оголённая и уязвимая.
Иногда мне казалось, что его ладонь всё ещё лежит на моей спине.
Я ловила себя на этом внезапно — между строками конспекта, в шуме аудитории, в собственном дыхании. Память упрямо возвращала ощущение жёстких пальцев, вдавленных в кожу, отпечатываются ноющей болью — и то, как тело предательски отреагировало на неё.
Меня пугало не прикосновение.
Меня пугало то, что я не захотела, чтобы он убрал руку.
Весь день я ждала, что меня вызовут в ректорский кабинет. Что Морстэйн предъявит мне список обвинений — сухо, по уставу, не глядя в глаза.
Во-первых, стычка с Дорианом Стайлором и нанесённый ущерб академии.
Во-вторых… душ. То, что произошло там, я до сих пор не могла разложить по полочкам.
Я не могла понять, что именно случилось со мной.
Как я смогла дать отпор Дориану без накопителя?
Я слишком хорошо знала свои пределы. Полукровка. Недодракон. Маг ниже среднего уровня, не больше. Никто без магического носителя.
Я чувствовала это золотистое гудение — оно растекалось под кожей мягким, опасным теплом, ровным фоном. Будто что-то внутри меня… вспомнило, как это — быть сильной.
И это пугало.
Я знала теорию. Сильный стресс мог вскрыть резерв. Контакт с магом высшего ранга — особенно с драконом — мог на короткое время вытянуть на поверхность латентную кровь, что скопилась где-то в зажимах моего тела.
Но не в таком же количестве?!
В любом случае эффект нестабилен.