Люди спешили к поездам, оставляя за собой следы влажных сапог на кафельном полу. Дамы в помятых дорожных платьях нервно теребили ридикюли, купцы в потертых сюртуках пересчитывали кошельки, а солдаты в выцветших мундирах курили у колонн, выпуская сизые кольца дыма.
Где-то вдалеке резко свистнул паровоз, и толпа заволновалась, как море перед штормом. Запах горячего угля стал резче, а под ногами задрожали плиты – приближался очередной состав.
Люди, ожидавшие поезда, засуетились, подхватывая сумки, мешки и детей. И говорливая река толпы влилась в двери, ведущие на перрон.
– Не зевай! – Петр поспешил присоединиться к толпе, и Митя последовал его примеру.
Он толком не знал, на какой станции они оказались, но понимал, что путь их лежит в Петербург.
В вагоне было темно и душно. Запах махорки и чесночный дух витали в тесном тамбуре, где примостились Митя и Петр. Колеса перестукивались, точно перекликаясь, а монотонное укачивание навевало сон.
– Не вздумай закемарить, а то тут тебя и обнесут, – предупредил напарник, с пренебрежением глядя на Митю.
– У меня брать нечего, – бывший маг зевнул. – Даже денег не дали.
– Кому не дали, а кому и дали, – Петр многозначительно похлопал себя по карману.
– Ну вот ты и не спи. Сторожи богатства, а я вздремну, – решил Митя, устраиваясь поудобнее на чужом бауле.
– Ишь ты, цаца какая! – возмутился Петр. – Ты давай, это… не кривляйся мне тут, а то мигом доложу куда надо.
– Угу, доложи. Я что, против? – буркнул Митя, прикрывая глаза.
Он не то чтобы вправду хотел спать, но и беседовать с Петром не имел желания. Мысли снова вели к сестре. Как она там? Он уехал, даже не попрощавшись… А вдруг с ней что случится? Можно ли доверять этому Алексею?
И ответ напрашивался сам собой: конечно же, нет.
Перед мысленным взором вставали то гардеробная, то оружейная, то зеркальная комната. Люди, что почему-то решили служить магам. А еще дети – маленькие старички в серых хламидах. Чьи они? Откуда? Плачут ли по ним матери, как плакали его родители по пропавшей Маришке?
Все, что он увидел, выглядело слишком хорошо подготовленным, а значит, организация действовала не первый год. И едва ли калека в инвалидном кресле, да еще столь юный, мог это содержать и обустроить. Мысль, что за всем стоит некто старше, хитрее и прозорливее, только крепла. И Митя дал себе зарок – во что бы то ни стало отыскать этого человека.
А найдя…
Убить.
Часть 5
Поезд прибыл на Царскосельский вокзал, и пассажиры, толкаясь и переругиваясь, устремились к выходу. Гул голосов смешивался со свистками носильщиков, создавая хаотичную симфонию путешественников.
Вынырнув из общей толпы, Митя огляделся, выискивая попутчика. Петр нашелся не сразу, вид он имел лихой и взъерошенный, а картуз, что выдали как часть костюма, бесследно исчез.
– Вот гаденыши малолетние, – прошипел Петр, потирая ладонью красное ухо, – едва не обчистили. Один подтолкнул, другой прижал, и уже, чую, тянется ручонка во внутренний карман. Ну я и дал одному по уху, он в ор, бабы в крик, какой-то мужик в ухо стукнул. Вон, картуз потерял. Погань, а не люди, не люблю столицу.
– Сочувствую, – хмыкнул Митя, поправляя котелок, – ну, хоть деньги-то уберег?
– Уберег, да не твоими молитвами, – буркнул напарник, похлопывая себя по грудному карману. – Идем, нам еще до меблированных комнат топать и топать.
– Может, извозчика возьмем? – предложил Митя, бросая взгляд на линию пролеток у тротуара.
– Неча шиковать, – одернул его Петр. – Чай, ноги есть, значит, дойдешь. И без барских замашек обойдемся.
Митя не стал с ним спорить, придерживая саквояж и перекинутый через руку макинтош, он направился к выходу из вокзала первым, маневрируя среди людей и избегая столкновения с попрошайками. Запах дешевого табака и пота витал в воздухе, смешиваясь с ароматом свежей выпечки из станционного буфета.
За ту неделю, что он провел в Крещенске, погода в Петербурге разительно изменилась. Солнце будто стерли с небес. Серые, отдающие свинцом тучи, похожие на утопленников, плыли по небу, то и дело разражаясь дождями. Капли стучали по жестяным крышам, как нетерпеливые пальцы по клавишам пианино.
Дома, улицы и парки посерели, будто из них вымыли весь цвет. Город казался негативом самого себя недельной давности. Даже яркие вывески лавок потускнели, потеряв былую нахальную яркость.
Горожане, спешащие по делам, прятались за поднятыми воротниками и зонтами. Хмурые, необщительные, точно и их пропитал постоянный дождь, лившийся с небес. Их зонты колыхались над толпой, как странные черные грибы, выросшие после дождя.
– Погода – та еще пакость, – Петр прищурился, отчего узкие глаза и вовсе стали как щелки, – ладно, не сахарные – не растаем.
Митя же молча надел макинтош, поднял воротник и, поглубже надвинув котелок, вышел в серую хмарь. Холодная влага сразу же пробралась за воротник, заставив его передернуть плечами.