– Вы, верно, голодны? – предположил Алексей, тихо улыбаясь, и указал на свободный стул подле Мити. – Присаживайтесь и угощайтесь. Мне одному все равно столько не съесть.
Митя улыбнулся в ответ, про себя отмечая странный контраст: железная воля, с которой этот человек прогнал Лютиковых, и вдруг – почти смиренная уступчивость. Такой либо умен и опасен, либо глуп и двуличен. Любой вариант Мите не нравился, и он решил пока не раздражать нового знакомого – хотя бы до тех пор, пока не разберется, что к чему.
Пользуясь приглашением, Митя сел за стол, подоткнул за ворот салфетку из тонкого льна без какого-либо вензеля и принялся накладывать еду.
Перед ним в мягком свете канделябров струились ароматы ухи – янтарной, с плавающими ломтиками стерляди, отороченными розоватой тешкой, с кружочками хрустящих кореньев и укропом, чуть тронутым паром. Рядом, в серебряной супнице, дымился борщ, густой, как бархат, с темно-рубиновой свеклой, нежными кусками говядины и сметаной, тающей, будто первый снег на теплой крышке пирога.
На широком блюде под румяной корочкой лежал поварской пирог – слоеное тесто, скрывающее сочную начинку из рябчиков с груздями. А рядом, в овальном фаянсе, золотился жареный судак, обложенный раковыми шейками, с каперсами, будто темными бусинами, рассыпанными по нежной плоти рыбы.
Отдельно, в хрустальной вазе, переливался клюквенный кисель, густой и блестящий, как застывший рубин. На фарфоровом подносе высились миндальные трубочки, посыпанные сахарной пудрой, и нежные бисквитные профитроли, наполненные ванильным кремом.
Между бокалов с темно-вишневым крымским вином, отливающим гранатовыми бликами, стоял графин с настоем смородиновых листьев – прохладный, с легкой горчинкой, чтобы оттенить сладость десерта. Все это – и дымящиеся блюда, и тонкие ароматы, и мерцание хрусталя – сливалось в торжественную симфонию уюта и изобилия, достойного конца века, еще не знающего, что впереди.
Алексей все это время смотрел на Митю пристально и молча, неотрывно следя за каждым движением, будто пытался прочесть в Митиных жестах скрытые мысли. Его бледные пальцы с тонкими, почти прозрачными ногтями лениво водили вилкой по тарелке, лишь изредка задевая пищу – золотистую кожицу судака, от которой отделялись крохотные хлопья, оседая на фарфоре, словно рыбья чешуя. Он отрезал микроскопический кусочек, поднес ко рту, но так и не съел, оставив вилку с едой висеть в воздухе, будто забыв о ней. Вместо этого взял ломтик рейнского хлеба, обмакнул его в хреновину – густую, белесую, с едва заметными темными крапинками перца – и отправил в рот, медленно пережевывая, словно даже этот простой акт требовал от него сосредоточенности.
Его движения были странно механическими, лишенными естественной человеческой небрежности – будто он не ел, а выполнял некий ритуал, соблюдая заранее заданный порядок. Когда он пил вино, его тонкие губы едва касались края бокала, а глотки были настолько малы, что казалось – он лишь пригубливает, пробует на вкус, но не утоляет жажду. Все его поведение за столом напоминало поведение коллекционера, разбирающего диковинные экспонаты, а не человека, наслаждающегося трапезой.
Иногда его взгляд скользил по столу, останавливаясь на блюдах с холодным равнодушием, но стоило Мите потянуться за чем-то – и те же бледные глаза мгновенно фокусировались на его руке, следя за каждым движением с почти хищной внимательностью. Казалось, он не столько ест сам, сколько изучает, как ест другой, – словно для него это было куда интереснее.
– Вы не голодны? – на всякий случай уточнил Митя. – Или мне стоит опасаться за свою жизнь?
– Опасаться за жизнь надобно всегда, – вздохнул Алексей. – Но если вы намекаете на яд – нет, все свежее, без каких-либо зловредных добавок. Просто я не любитель застолий.
– Тогда мы могли бы поговорить в другой обстановке. Какую вы предпочитаете? – Митя обвел взглядом комнату и заметил несколько книг на кривоногом столике у стены. – За чтением, например. Или на прогулке?
– Уж точно не на прогулке, – отрезал Алексей, и в голосе вновь зазвенела сталь. Но, кроме нее, Мите почудилась грусть, и он мысленно взял это на заметку. – Я просто подумал, что ранее вас едва ли угощали столь же изысканно, как готовит мой повар. Поэтому наслаждайтесь, а разговор отложим на потом.
– Как пожелаете, – Митя кивнул, продолжая трапезу.
Этот странный молодой человек внушал ему беспокойство. Даже внешне он будто нарочно выделялся среди других. Окажись такой в толпе – и любой бы заметил: белоснежные волосы, собранные в хвост, бледная кожа, словно он никогда не бывает на солнце, тонкие, почти детские пальцы. Все в нем было не таким – чуждым, чужим.
Алексей взял бокал и оперся на спинку кресла, взглянув на часы. Тонкий профиль, будто с монеты, царапнул память, но после всех передряг Митя не сумел вспомнить, к чему это, и махнул рукой. Позже. Сейчас – еда.