И Грейсон начал рассказывать. Но не про рыцарей и драконов, а про то, как впервые увидел её в гостиной леди Джерси. Про то, как она стояла у колонны, тихая и печальная, и как он понял, что должен подойти. Про то, как она сказала: «Я боюсь, что вы разочаруетесь во мне». Про то, как он не послушал.

— Ты не разочаровался? — спросила Аурелия, когда он закончил.

— Я разочаровался в себе, — ответил он. Но не в тебе.

Она поцеловала его в щёку, и они замолчали.

За окном падал снег. Грейсон смотрел на него, и ему казалось, что мир стал чище. Не потому, что снег белый, а потому, что ложь, наконец, осталась позади.

Карета въехала в ворота поместья, когда уже смеркалось. Сэр Ричард, уставший с дороги, сразу попросил проводить его в комнату. Старая нянька повела его наверх, и Грейсон остался с Аурелией в холле.

— Ты голоден? — спросила она.

— Да, — сказал он. — Но сначала я хочу выпить.

Она посмотрела на него с сомнением.

— Твоя рана…

— Не болит, — перебил он. — И я обещал тебе, что больше не буду пить много. Один бокал, Аурелия. Для настроения.

Она вздохнула, но не стала спорить.

Они прошли в гостиную, где Харрис уже зажёг камин. Грейсон сел в кресло, Аурелия, рядом на диван. Дворецкий принёс бокалы и графин с портвейном.

— Ты уверен? — спросила она.

— Абсолютно, — ответил Грейсон, наливая себе напиток.

Он сделал глоток. Вино было тёплым, терпким, и он почувствовал, как тепло разливается по телу.

— Знаешь, — сказал он, — я думал, что счастье-это когда всё правильно. Когда нет ошибок, нет сожалений. Когда ты знаешь, что сделал всё, что должен.

— А теперь? — спросила она.

— А теперь я думаю, что счастье это когда ты можешь ошибаться, но тебя всё равно прощают.

Она встала, подошла к нему, села на подлокотник.

— Ты не ошибался, — сказала она. — Ты просто не знал.

— Теперь знаю, — ответил он.

Она поцеловала его, и в этом поцелуе не было страсти, только усталость и облегчение. Как будто они оба наконец могли выдохнуть.

Он поставил бокал, взял её за руку.

— Пойдём, — сказал он.

— Куда?

— Спать. Я устал от этого дня.

Она улыбнулась.

— Ты становишься старым, ваша светлость.

— А ты становишься наглой, ваша светлость.

Они поднялись наверх, и Грейсон, ложась в постель, чувствовал, как её тело прижимается к его спине. Она обняла его, уткнувшись носом в затылок.

— Ты не будешь задавать мне вопросы? — спросила она.

— Какие?

— Про другую жизнь. Про Москву. Про всё.

— Буду, но не сейчас, — ответил он. — Сейчас я просто хочу спать.

— А завтра?

— Завтра я буду любить тебя. А вопросы подождут.

Она ничего не сказала. Только вздохнула и закрыла глаза.

Грейсон смотрел на огонь в камине, слушал её дыхание и думал о том, что дом, это не стены. Это когда ты просыпаешься и знаешь, что не один.

Он закрыл глаза и уснул.

Глава 20

Прошло два месяца после нашего возвращения в Блэквуд-Холл.

Зима стояла на редкость мягкая. Снег падал почти каждый день, но не лютый, не колючий, а пушистый, тихий, укрывающий сад и поля белым покрывалом, из-под которого кое-где проглядывала тёмная земля. Дом дышал теплом. Во всех каминах горел огонь, и даже в самых дальних коридорах воздух был сухим и уютным. Я привыкла к этому дому, к его запахам, к его звукам, к тому, как по утрам просыпалась в объятиях Грейсона и чувствовала, что я дома.

Я стояла у окна в гостиной, глядя, как за стеклом кружатся медленные снежинки, и чувствовала, как внутри поднимается что-то новое. Не только любовь к этому человеку, который сидел за столом и читал письма. Не только благодарность за то, что я здесь, что я жива, что у меня есть будущее. А что-то ещё. Тёплое, почти пугающее в своей неизбежности.

Грейсон поднял голову от бумаг.

— Ты стоишь у окна уже час. Что ты там видишь?

— Снег, — ответила я, не оборачиваясь.

— И что в нём такого?

— Он белый и чистый. Он укрывает всё, что было до. Грязь, уродство, зиму. А весной растает, и останется только чистая земля.

Грейсон отложил письма.

— Ты становишься поэтичной. Это не похоже на тебя.

Я наконец обернулась.

— Просто я думаю.

Грейсон поднялся и подошёл ко мне. В его взгляде мелькнула тревога.

— Ты бледна. И ты не притронулась к завтраку.

— Я не хочу есть, — ответила я, хотя внутри всё переворачивалось при одном упоминании о еде.

— Ты всегда хотела есть. Ты говорила, что я должен есть, потому что я растущий мужчина. Что скажешь теперь?

— Теперь я скажу, что ты становишься навязчивым. И что я не голодна.

— Ты не голодна уже три дня. Это не похоже на тебя.