Теперь я понимала — нет. Не так.

Я расслабилась, и боль ушла, сменившись полнотой, которую трудно описать словами.

— Ты в порядке? — спросил Грейсон, и в его голосе было беспокойство.

— Да, — ответила я, открывая глаза. — Всё хорошо.

— Ты дрожишь.

— Это не от холода, — я улыбнулась и начала двигаться.

Медленно, плавно, как волны, набегающие на берег.

Грейсон закрыл глаза, и я видела, как его лицо искажается удовольствием,то самое выражение, которое я ждала так долго.

— Не останавливайся, — попросил он.

— Я и не собиралась!

Я двигалась, задавая ритм, чувствуя, как дыхание Грейсона становится глубже, как его руки скользят по моей спине, по груди, по животу.

Он искал мои губы, находил, целовал, и в этих поцелуях было всё, и страсть, и нежность, и благодарность, и обещание.

В моей памяти снова всплыл Костя. Его руки, его губы, его тело… Всё это было частью моей прошлой жизни, той, которая теперь казалась сном. Я сравнивала, невольно, не желая этого. С Костей всё было по-другому. Он брал, не спрашивая. Он спешил, не чувствуя. С ним я была ведомой, почти послушной.

С Грейсоном я была собой. Я вела. Я выбирала. Я чувствовала каждое его движение, каждый вздох, каждое биение его сердца под своими ладонями.

Это было не просто физическое наслаждение. Это было единение, такое, о котором я не знала раньше.

Я ускорилась, и он застонал громче. Его пальцы впились в мою кожу, оставляя следы, которые завтра превратятся в синяки, но мне было всё равно.

Я чувствовала, как его тело дрожит подо мной, как он старается не двигаться, чтобы не повредить рану, как его дыхание становится прерывистым.

— О Боже,Боже, Аурелия…

— Я здесь любимый, — шепнула я, чувствуя приближение собственного удовольствия.

Грейсон кончил с тихим, надрывным стоном, и я почувствовала, как его тело содрогается. Я замерла, давая ему закончить, и сама кончила следом, волной, которая накрыла меня с головой и унесла куда-то далеко, где не было ни боли, ни страха, ни прошлого.

Потом я легла рядом, положив голову ему на плечо.

Моё тело ломило, и я чувствовала приятную усталость, которая бывает после долгой прогулки или тяжёлой работы.

— Ты в порядке? — спросил он, гладя мои волосы.

— В полном.

— Я не сделал тебе больно?

— Нет, — ответила я. — Ты сделал мне очень хорошо.

Он улыбнулся, поцеловал меня в макушку.

— Теперь будем спать? — спросил он.

— Спать, — согласилась я.

Я закрыла глаза и уснула, чувствуя тепло его тела рядом.

*****

Утром я проснулась от того, что Грейсон гладил мои волосы.

Я открыла глаза и увидела его лицо. Бледное, но спокойное, с лёгкой улыбкой на губах.

— Ты не спишь? — спросила я.

— Сплю, — ответил он. — Но мне снится, что ты рядом.

Я улыбнулась, придвинулась ближе.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Лучше, чем когда-либо.

— Не ври.

— Не вру. — Грейсон взял мою руку и прижал к своей груди. — Чувствуешь? Сердце бьётся. Ровно. Это твоя заслуга.

— И твоя тоже, — сказала я. — Ты не умер.

— Я обещал.

Я поцеловала его. Долго, медленно, не торопясь.

Потом встала, накинула халат и подошла к окну.

За окном падал снег. Первый снег в этом году. Белый, чистый, укрывающий грязь и уродство этого дома. Сад был белым, деревья белыми, и в этом было что-то успокаивающее.

— Что ты видишь? — поинтересовался Грейсон.

— Снег, — ответила я. — и новый день.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что мы справимся, — сказала я, оборачиваясь к нему. — и пусть мы не знаем, что нас ждёт дальше!

Грейсон улыбнулся.

— Иди сюда, — позвал он.

Я подошла и легла рядом. Он обнял меня, и мы смотрели на снег за окном. Вместе, в тишине, в мире.

Глава 19

Грейсон проснулся затемно. Не от боли, не от шороха, а от ощущения, что рядом кто-то есть. Он открыл глаза и увидел её.

Аурелия лежала на боку, повернувшись к нему лицом, и спала. Её волосы разметались по подушке золотистым веером, ресницы дрожали во сне, губы были чуть приоткрыты. Она выглядела умиротворённой, почти беззащитной, такой, какой он никогда её не видел. Первый бледный свет утра пробивался сквозь щели в шторах, и в этом свете её кожа казалась фарфоровой, а тени под глазами почти незаметными.

Грейсон не шевелился, боясь разбудить. Он просто смотрел. Смотрел на изгиб её шеи, на родинку у ключицы, на то, как грудь поднимается и опускается под тонкой тканью сорочки. Внутри разливалось тепло, не то, которое бывает от бренди, а другое, глубокое, почти болезненное в своей полноте.

Он был счастлив. Впервые за много лет он мог сказать это слово без горечи.