Доктор сидел у моей постели и командовал, а я сжимала руку Грейсона и думала о том, что это самый важный момент в моей жизни.

— Сделайте глубокий вдох,ваша светлость, — сказал доктор. — И тужитесь.

Я сделала глубокий вдох и изо всех сил потянула. Боль была невыносимой, но я знала, что это пройдёт.

— Ещё, — скомандовал доктор.

— Я не могу, — выдохнула я.

— Ты можешь, — шепнул Грейсон, вытирая пот с моего лица. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Ты справишься.

— Я люблю тебя, — так же прошептала я.

— Я знаю, — ответил он, крепче сжимая мою руку.

Я сделала ещё один вдох, и крик ребёнка разорвал тишину.

— У вас девочка,ваши светлости, — объявил доктор.

Грейсон взял малышку на руки и посмотрел на неё таким взглядом, что у меня перехватило дыхание. В его глазах стояли слёзы.

— Она похожа на тебя, — выдохнул он.

— Она похожа на нас, — поправила я.

— Виктория, — произнёс он, глядя на крошечное личико. — Моя маленькая Виктория.

Он принёс её ко мне, и я взяла её на руки. Она была лёгкой, тёплой, живой. Моя дочь. Наша дочь.

— Я люблю тебя, Виктория, — прошептала я. — Я люблю тебя больше жизни.

Грейсон поцеловал меня в лоб.

— Я тоже. И я люблю тебя.

Я смотрела на него, на нашу дочь, на его руки, которые держали её, на его глаза, полные слёз, и думала о том, что мы сделали это. Мы выжили. Мы справились. Мы стали семьёй.

— Грейсон.

— Да?

— Спасибо тебе. За всё.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что ты ждал. За то, что ты поверил.

— Я всегда буду ждать. И я всегда буду верить.

******

В комнате было тихо. Виктория спала у меня на руках, и я смотрела на её крошечное лицо, на её ручки, на то, как она дышит. Грейсон сидел рядом, и мы молчали, но тишина была не тяжёлой, а лёгкой, как снег за окном.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Да, — ответила я просто.

— Ты не жалеешь, что осталась?

— Нет, — сказала я. — Я никогда не жалела.

Он взял мою свободную руку и сжал её.

— Я тоже.

Я посмотрела на него, на его усталое, но счастливое лицо, на глаза, в которых отражался свет свечей, и поняла, что это главная победа. Не над мачехой, не над братом, не над ложью и страхом. Победа над одиночеством. Победа над тем, что мы оба боялись признать: что мы нужны друг другу.

— Я люблю тебя, — произнесла я сквозь слёзы.

Он наклонился, поцеловал меня в лоб.

— Я тоже люблю тебя.

И мы смотрели на огонь в камине, на снег, который снова начинал падать за окном, на нашу дочь, которая спала у меня на руках.

Это было начало. Нашей жизни. Нашей семьи. Нашего будущего.

Эпилог

Четыре года спустя.

Грейсон спешился у крыльца Блэквуд-Холла и передал поводья груму. День выдался долгий. Он ездил в соседнее поместье по делам, решал вопросы с арендаторами, обсуждал урожай и новые посевы. Но когда он поднимал глаза к окнам дома и видел, как в одном из них мелькает светлая головка, усталость отступала, словно её и не было.

Стоял поздний апрель, и сад утопал в зелени и цветах. Яблони, посаженные ещё его дедом, цвели бело-розовыми облаками, и от них исходил сладкий, почти одурманивающий аромат. Грейсон шёл по дорожке, усыпанной лепестками, и улыбался, не скрывая этой улыбки. Здесь, в своем поместье, он мог позволить себе быть самим собой. Не герцогом, не пэром Англии, не членом парламента. Просто мужем и отцом.

— Папа! — раздался звонкий крик, и из-за поворота вылетела Виктория.

Ей было четыре года, но держалась она с достоинством маленькой королевы. Светлые волосы, собранные в два хвостика, развевались на бегу, а на лице сияла та самая улыбка, которая заставляла Грейсона забывать обо всём на свете.

— Моя принцесса! — он подхватил её на руки и закружил. Она залилась смехом, обхватив его за шею.

— Папа, ты так долго! Я уже думала, ты приедешь только завтра!

— Я не мог ждать так долго, — ответил он, усаживая её на плечо. — Мне нужно было увидеть мою маленькую леди.

— А мама сказала, что я уже большая, — важно сообщила Виктория. — Она сказала, что леди не называют маленькими.

— Мама иногда ошибается, — заметил Грейсон, подмигивая.

— Я всё слышала, — раздался голос из-за яблони.

Аурелия вышла из-за ствола, держа в руках корзинку с зеленью. Она была в простом платье цвета лаванды, волосы небрежно заколоты, и в них запутался белый лепесток яблони. Грейсон смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается то самое тепло, которое он когда-то считал слабостью. Теперь он знал, что это сила.

— Ты портишь ребёнка, — сказала Аурелия, подходя ближе, но в голосе её звучала не строгость, а лёгкая насмешка. — Она уже требует, чтобы её носили на руках, как младенца.