Я смотрела на Грейсона и чувствовала, как внутри поднимается волна. Не страха, не тревоги, а чего-то другого. Я ждала этого момента несколько дней, хотела убедиться. Моё тело подсказывало мне что-то новое, незнакомое. Тошнота по утрам, лёгкая усталость, странная чувствительность к запахам. Я знала эти признаки.

— Грейсон, — произнесла я, и голос мой дрогнул. — Я думаю, я ношу твоего ребёнка.

Он замер. Его лицо, только что насмешливое и спокойное, вдруг стало серьёзным. Он смотрел на меня так, будто я сказала ему, что война началась.

— Ты уверена?

— Нет. Но я чувствую. У меня тошнит по утрам, меня укачивает от запаха жареного мяса, я не могу смотреть на жирную пищу. И у меня не было... Ну, ты понимаешь.

Он подошёл ближе, взял меня за руки.

— Как долго?

— Месяц. Может быть, чуть больше.

— Ты не шутишь?

— Я никогда не шучу о таких вещах. Я хочу, чтобы ты знал. Но я не хочу говорить об этом, пока доктор не подтвердит.

— Я пошлю за ним сегодня же.

— Не нужно. Завтра. Сейчас я хочу побыть с тобой.

Он прижал меня к себе, обнял так крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала, как его сердце бьётся у моей щеки, и думала о том, как сильно я люблю этого человека. Люблю так, что готова родить ему ребёнка. Люблю так, что не боюсь боли и страха.

— У нас будет ребёнок, — прошептал он мне в волосы.

— Я знаю. И я боюсь.

— Чего?

— Всего. Что что-то пойдёт не так. Что я не справлюсь. Что ребёнок...

— Ничего не пойдёт не так. Ты справишься. Ты справлялась с большим. Ты самая сильная женщина, которую я знаю.

— Я не знаю, как быть матерью.

— Я тоже не знаю, как быть отцом. Но мы научимся. Вместе.

******

Доктор подтвердил мои предположения через два дня. Он был тем же, что лечил Грейсона, пожилой, с усталыми глазами и спокойными руками. Он осмотрел меня, задал несколько вопросов, помолчал, а потом улыбнулся и поздравил. Срок был около месяца.

Когда он ушёл, Грейсон опустился передо мной на колени, взял мои руки в свои и заглянул в глаза.

— Ты будешь отцом, — сказала я.

Он улыбнулся. Так, как я никогда не видела его улыбающимся. Искренне, широко, как мальчишка.

— Ты уверена?

— Уверена. И я хочу, чтобы ты знал одну вещь. Я не собираюсь лежать в постели и ждать, пока ребёнок родится. Я буду гулять, я буду делать всё, что делала раньше. Только чуть осторожнее.

Его улыбка исчезла.

— Ты не можешь гулять на морозе.

— Могу. И буду. Если ты попытаешься запретить мне, я прикажу слугам заклеить тебя в твоей комнате.

— Ты не посмеешь.

— Посмею. Ты забыл, кто я? Я та, что приехала к тебе под дождь и перевернула твою жизнь.

В его глазах мелькнула знакомая искра.

— Ты невыносима.

— Я герцогиня. Мне позволено быть невыносимой.

*****

Беременность протекала легко, хотя Грейсон пытался сделать из меня инвалида. Он запрещал мне подниматься по лестнице без сопровождения, носить тяжёлые вещи, стоять у открытого окна. Я высмеивала его заботу, но он не сдавался.

— Ты не можешь гулять одна, — заявил он, когда я надела плащ и собралась выйти в сад.

— Могу. Ты пойдёшь со мной или я пойду одна.

— Я пойду. Но если ты упадёшь, я не отвечаю за последствия.

— Если я упаду, я упаду. Но я не упаду. Я осторожна.

— Осторожна, — фыркнул Грейсон. — Ты ворвалась в мой дом под дождь, ты чуть не умерла от лихорадки, ты...

— Я жива. И я рожу тебе здорового ребёнка. Прекрати беспокоиться.

— Я не беспокоюсь.

— Ты беспокоишься. И это так мило.

— Я вовсе не милый.

— Ты самый милый герцог в Англии.

Он рассмеялся. Громко, свободно, как не смеялся много лет.

— Ты убьёшь меня.

— Не убью. Ты мне нужен живым!

*****

Весна пришла внезапно. Снег растаял, и земля, чёрная и влажная, задышала. В саду зацвели первые подснежники, а за ними крокусы и нарциссы. Я ходила на прогулки каждый день, и Грейсон, несмотря на все свои возражения, сопровождал меня.

К лету мой живот округлился, и я чувствовала, как внутри шевелится новая жизнь. Грейсон часто гладил мой живот, прижимался к нему ухом и уверял, что слышит её.

— Ещё рано, — смеялась я. — Она ещё не говорит.

— Она говорит, — настаивал он. — Я слышу.

Я не могла спорить с ним…

****

Роды начались в конце сентября, когда сад стоял в золоте и багрянце, а яблони гнулись под тяжестью плодов. Я лежала в постели, сжимая руку Грейсона, и чувствовала, как боль приходит волнами.

— Ты не должен здесь быть, — простонала я сквозь зубы.

— Я должен. И я не уйду.

— Это не для мужчин.

— Я твой муж. Я буду здесь.