— Вы говорите о том, чего не знаете, — сказал Грейсон, чувствуя, как в нём закипает гнев. — Моя жена — самая смелая женщина, которую я встречал. Она прошла через ад и не сломалась.

— О, как трогательно, — леди Маргарет засмеялась. Смех её был похож на треск сучьев в костре.Сухой, злой, безжизненный. — Вы хотите услышать правду, ваша светлость? Хорошо. Я расскажу.

Она отступила на шаг, упёрлась спиной в подоконник, сложила руки на груди и начала говорить. В её голосе появились торжествующие нотки, как у актрисы, которая наконец вышла на сцену.

— Я нашла старые письма. Письма матери Аурелии к её кузине, которая уехала в Америку. В них она писала о своей юношеской влюблённости в шотландского офицера, до того, как вышла замуж за Ричарда. Невинные письма, ничего предосудительного. Девушка имела право на мечты.

— И что с того? — спросила Аурелия. Грейсон видел, как она побледнела, как её пальцы вцепились в юбку.

— А то, что я поняла: эти письма можно использовать, — леди Маргарет улыбнулась, и в этой улыбке было столько злорадства, что Грейсону стало не по себе. — Я сказала тебе, что эти письма — доказательство твоей незаконнорождённости. Что твоя мать изменила мужу, и ты не дочь Ричарда.

— Это ложь, — прошептал сэр Ричард.

— Конечно, ложь, — усмехнулась леди Маргарет, даже не взглянув на мужа. — Но ты поверила, Аурелия. Ты была так напугана, так боялась потерять своего герцога, что готова была на всё. Я сказала ей: если ты не сделаешь то, что я скажу, я покажу эти письма Грейсону. Он расторгнет помолвку, и ты останешься ни с чем.

Грейсон обернулся к жене. Она стояла бледная, вцепившись в юбку, и в её глазах он увидел не знание. Потрясение. Она не знала. Она слышала это впервые. Её губы дрожали, и она смотрела на мачеху так, будто видела её в первый раз.

— Вы не знали? — тихо спросил Грейсон, касаясь её руки. Его голос дрожал, он сам не узнал его.

— Нет, — ответила она, и её голос был слабым, почти неслышным. — Она не говорила мне о письмах. Она говорила только о том, что если я не подчинюсь, она расскажет вам… Что-то… Какая-то тайна… Я думала, у неё есть что-то настоящее. Какая-то настоящая тайна, которую я не помню. Я боялась спросить.

— Дурочка, — леди Маргарет рассмеялась громче, и в этом смехе было торжество победителя. — Ты поверила мне на слово. Ты даже не спросила, какие у меня доказательства. Ты просто испугалась. Как всегда.

— Замолчите, — сказал Грейсон, делая шаг к ней. Его голос был низким, и в нём слышалась угроза.

— Не замолчу, — мачеха выпрямилась, и её глаза загорелись безумным огнём. — Я хочу, чтобы вы знали всё, ваша светлость. Я узнала, что ваш брат, лорд Эдмунд, задолжал крупную сумму ростовщикам. Я навела справки в Лондоне. Оказалось, он отчаянно нуждается в деньгах. Я предложила ему сделку: он находит человека, который поможет мне опорочить Аурелию в ваших глазах, а я даю ему деньги. Тысячу гиней. Он согласился. И нашёл художника Фэрбенкса.

— Вы заплатили ему? — спросил Грейсон, чувствуя, как холодная ярость разливается по его венам.

— Я перевела деньги через подставное лицо, — ответила мачеха, и в её голосе зазвучала гордость, гордость за хорошо проделанную работу. — Эдмунд не знал, откуда они. Он думал, что это его знакомый из Лондона, карточный игрок, которому он задолжал. А я осталась в тени. Чистая, невинная, ни при чём.

— А записка? — спросила Аурелия, и в её голосе, несмотря на дрожь, зазвучала сталь. — Та, что заставила меня прийти в оранжерею в полночь?

— Я написала её, — леди Маргарет улыбнулась, и в этой улыбке было столько злорадства, что Грейсону стало не по себе. — От имени Фэрбенкса. Я знала, что ты боишься. Я знала, что ты подчинишься. Я написала: «Приходи в оранжерею в полночь. Если не придёшь, я расскажу ему всё. Ты знаешь, о чём я». И ты пришла. Ты пришла, поцеловала этого грязного художника, а я… Я осталась ждать.

— Вы ждали, что кто-то узнает? — спросил Грейсон.

— Я ждала, что вы узнаете, ваша светлость, — ответила леди Маргарет, и в её глазах заплясали бесенята. — И вы узнали. Вы сами пришли в оранжерею. Вы сами всё увидели. И я подумала: свершилось. Он разорвёт помолвку, Аурелия опозорена, моя Летиция получит шанс.

— Но я не разорвал помолвку, — сказал Грейсон.

— Не разорвали, — в голосе мачехи зазвучала ненависть, и она сжала подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Вы женились и уехали. Я не понимала, зачем. Вы видели, как она целуется с другим, и всё равно надели ей кольцо на палец. Вы глупец, ваша светлость.

— Возможно, — ответил Грейсон, и его голос был спокоен, хотя внутри всё кипело. — Но я женился на ней, потому что любил её. И до сих пор люблю.