— Грейсон! — закричала Аурелия, бросаясь к нему, подхватывая его под руку. — Грейсон, держись!

— Не зовите никого, — прошипела леди Маргарет, глядя на него ненавидящими глазами. — Он всё равно умрёт. Я попала глубоко. Кровь не остановить.

Грейсон почувствовал, как силы покидают его. Пол уходил из-под ног, и он опустился на стул, который оказался рядом. Он зажал рану здоровой рукой, но кровь текла сквозь пальцы, заливая рукав, штанину брюк, пол под ногами.

Аурелия подбежала к нему, разрывая нижнюю юбку на полосы. Её руки дрожали, но она делала своё дело. Она перевязывала рану. Туго, умело, как солдат на поле боя. Она зажимала артерию, накладывала повязку, плакала, но не останавливалась.

— Снимите сюртук, — приказала она, и он подчинился, хотя каждое движение отдавалось адской болью.

— Вы не умрёте, — шептала она, накладывая повязку. — Вы не смеете умирать. Грейсон, слышите? Вы не смеете!

Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Он смотрел на её лицо. Бледное, мокрое от слёз, но сосредоточенное. Её руки были в его крови, но они не дрожали. Она плакала, но делала своё дело.

— Я люблю вас, — прошептал он, чувствуя, как темнота смыкается вокруг него.

— Я тоже люблю вас. А теперь молчите, ради Бога.

Она затянула повязку, и Грейсон почувствовал, как сознание покидает его. Он видел её глаза. Полные страха и любви, и позволил себе закрыть свои.

Последнее, что он услышал, был её крик:

— Грейсон! Грейсон!

А потом осталась только тьма.

Глава 18

Дом сэра Ричарда Блэквуда погрузился в тишину. Не ту напряжённую, что была перед приездом констеблей, а тяжёлую, усталую тишину после бури.

Леди Маргарет увезли в карете под конвоем двух констеблей из Бата. Грузный мужчина в потрёпанном сюртуке, представившийся констеблем Тернером, записал мои показания, осмотрел нож, пометил его и упаковал в холщовый мешок. Его молодой помощник, краснея и заикаясь, переписывал какие-то бумаги.

— Всё чисто, ваша светлость, — сказал Тернер, обращаясь ко мне. — Мы доставим леди Маргарет в Бат, где судья решит её участь.

Летиция уехала с матерью. Я не стала её удерживать. Девушка рыдала, прижимая к лицу платок, и повторяла, что ничего не знала, что мать сошла с ума, что её нужно простить. Я молчала. Мне нечего было ей сказать.

Сэр Ричард остался в своей комнате. Старая нянька поила его успокоительным, и он, обессиленный, наконец уснул.

А я поднялась наверх, в бывшую спальню Аурелии, где на широкой кровати под тяжёлым стёганым одеялом лежал Грейсон.

Он не приходил в себя уже несколько часов. Я села на стул у его кровати, взяла его руку в свои и принялась ждать.

В комнате было тихо. Только потрескивали поленья в камине да ветер шумел за окном, срывая последние листья с деревьев. Я смотрела на его лицо. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Повязка на его груди темнела от крови, не свежей, той, что уже запеклась.

Я не сводила с неё глаз, боясь, что она начнёт снова пропитываться алым.

Сколько времени прошло? Я не знала. Час, два, три. Время потеряло смысл. Остались только он, его дыхание, его пульс под моими пальцами.

— Только не умирай, — прошептала я, наклоняясь к его лицу. — Пожалуйста!Не умирай. Ты не можешь умереть! Я не переживу этого!

Я не знала, когда это случилось. Когда он перестал быть просто мужем, с которым у меня договор, и стал кем-то большим. Может быть, в тот момент, когда он бросился между мной и ножом. Может быть, раньше когда смотрел на меня в гроте, и в его глазах горело желание. А может быть, в самую первую минуту, когда я увидела его в гостиной, пьяного, злого, растерянного, и поняла, что этот человек — моя судьба.

Я не верила в судьбу. В прошлой жизни, в Москве, я считала себя прагматиком. Костя был удобным женихом. Стабильным, надёжным, предсказуемым. Я думала, что это и есть любовь. Но я ошибалась.

Любовь, это когда ты готова умереть за человека. И когда он готов умереть за тебя.

— Ты слышишь меня, Грейсон? — шептала я. — Ты не имеешь права умирать. Ты обещал. Ты сказал, что мы справимся. Вместе.

Он не отвечал. Его рука была горячей, сухой, и я прижимала её к своей щеке, чувствуя этот жар.

Врач приехал только через два часа. Пожилой, с усталыми глазами и чёрным саквояжем, туго набитым бинтами и склянками.

— Доктор Бейли, — представился он, склоняясь над Грейсоном.

Я молча смотрела, как он ощупывает рану, проверяет пульс, заглядывает под веки.

— Ваша светлость, — обратился он ко мне, — кто наложил повязку?

— Я, — ответила я.

Он взглянул на меня с уважением.

— Вы спасли ему жизнь. Если бы не вы, он истёк бы кровью уже через час.