— Я понял вас, джентльмены. Как мы можем урегулировать этот вопрос?

— Мы оставим вас с Олесей. Поговорите. Возможно, это тебе хоть как-то поможет… — снисходительно выдает прокурор, подходя к двери, — молись, чтобы сердце моей дочери было более милосердным, чем мое.

Двое мужчин покидают кабинет, и вот мы с Олесей снова остаемся вдвоем.

— Ну что, Кисляков? — шипит Олеся, подходя ко мне, — не ожидал такого поворота? Думал, я бедная и беззащитная овца, которую на убой можно пустить? А вот как, видишь. Не вышло.

— Ну что ты? Овцой я тебя никогда не считал.

Девушка горько усмехается, а я понимаю, что сейчас наилучший момент, чтобы попробовать перетянуть ее на мою сторону.

— И что ты теперь мне скажешь?

— Что дураком я был, Олеся. Не разобрался сразу, не понял. Ты ведь знаешь, как тяжело сейчас найти действительно приличную девушку.

— Знаю, Кисляков, знаю, — шепчет она, — вот только это уже ничего не изменит. Надо было разглядеть меня до того, как ты с моим папой познакомился.

На ее губах улыбка победителя.

Раньше не была такой смелой. И слово мне сказать боялась, а как папу прокурора позвать, так сразу зубы начала показывать.

Олеся двигается к двери.

Уйти хочет? Нет. Не выйдет.

Мы с ней еще не закончили.

— Слушай, Олесь, я тут подумал, — хватаю девушку за руку, когда она только касается двери, — может быть забудем об этой истории? Начнем все сначала?

— Сначала?

— Да, Олесь. Родишь мне ребенка, распишемся, заживем жизнью, о которой мечтали.

Олеся молчит, хмуро изучая мои глаза, а затем вдруг резко вырывает свою руку и открывает дверь кабинета.

— Ты со всем за дуру меня держишь, Кисляков? Да какая семья с тобой после того, что ты сделал⁈

— Я был не прав, Олеся. Прости меня.

Снова пытаюсь ухватить ее за запястье, заставив остаться, но она ловко ускользает от меня.

— Конечно, я прощаю тебя, Кисляков. Но вот мой папочка ничего не простит. И ничего не забудет.

С силой хлопает дверью, заставив меня стоять на пороге, как истукан, слушая как отчаянно бьется от предвкушения новых проблем мое сердце.

Настя

Когда дверь за Кисляковым закрывается, я тотчас оборачиваюсь к матери.

— Что это такое было? — сложно сдержать негодование, когда родная мать выступает против тебя, — с каких пор ты встала на защиту предателей?

— Пффф, Настя, тоже мне скажешь!!Предатель⁈ Он ведь семью не бросал! За дочку готов ответственность нести. За тебя.

— Мам, ты серьезно? — чем дольше мы говорим, тем больше мне кажется, что достучаться до нее не получится, — о какой ответственности речь, когда он даже о предохранении не думал, запрыгивая в постель ко всяким шмарам⁈

— Ну Насть, ну как ты не понимаешь? Мужчины — они же как дети! Ну ошибся он раз. Дай ему шанс.

Последняя капля терпения лопает, вместе с желанием продолжать этот разговор.

— Знаешь, мам, мне надоело. Спасибо, что ты приютила нас с Леей на несколько недель, но думаю, нам не стоит больше жить вместе.

Мать смотрит на меня с испугом и непониманием.

— То есть как? И куда вы пойдете?

— Я буду искать съемную квартиру и постараюсь переехать туда с Леей в течение двух недели.

— Настя… — шепчет она.

— А что ты мам хотела? Я думала, ты будешь на моей стороне! А ты мало того, что впустила в дом человека, который причинил мне такую боль, но еще и встала на его защиту!

— Да! Настя! Да! Ведь я знаю, как это бывает. Никому ты с ребенком не нужна будешь, а Леша тебя всегда будет готов принять обратно.

Меня трясет от этого разговора. Каждое слово матери заставляет едва ли не подпрыгивать от обиды и негодования.

Наконец заставляю себя собраться с мыслями. Поджимаю губу и с сожалением смотрю на мать.

— Мне жаль, что ты видишь во мне только придатком мужа.

— Потому что так и есть. Женщина без мужа неполноценная. Так всегда было. И так всегда будет.

Открываю дверь спальни. Мне все тяжелее от слов матери, которые я пропускаю через себя.

— К счастью, это только в твоем мире так. А моя мир будет другим.