Мать смотрит на меня исподлобья.

— Так ты значит съехать решила окончательно?

— Да. Я уже говорила тебе о своей решении. На этой неделе смотрю жилье. На следующей — съезжаем.

— Понятно, — вдруг бросает женщина, цинично глядя на меня, — решил съехать, чтобы мужиков было куда водить⁈

Разговор совершенно перестает меня устраивать. Это уже давно перестало быть похоже на семейный диалог. Это настоящая война.

— Моя личная жизнь тебя не касается.

— Еще как касается. Ты моя дочь, и я не позволю тебе запятнать нашу репутацию.

Тут уже я теряю последние нити самообладания.

— Так об этом раньше надо было думать! Еще когда ты замуж меня за Кислякова отправляла!

— О чем ты говоришь, Настя⁈

— А о том! Что носить его фамилию — вот настоящий позор для меня.

Тишина, которая наступает после кажется разрушительной.

Мама молчит, задумчиво глядя в одну точку на стене.

— Мам, послушай, — пытаюсь сгладить углы, но понимаю, что уже слишком поздно.

По ее щекам текут слезы.

— Не думала, что у меня будет дочь, которая так относится к семье.

— Все не так.

Мама встает из-за стола. Продолжать диалог у нее точно нет ни сил, ни желания. Ровно, как и у меня.

Я давно понимала, что этой точки невозврата не избежать, но даже предположить не могла, что наше общение закончится вот так.

— Больше не буду лезть к тебе с советами. Живи, как хочешь, — бросает она и выходит из кухни, оставляя меня в компании с тарелкой пирога и остывающим чаем.

Задумчиво делаю несколько глотков, изучая мрачную картину за окном.

Уже и снег успел пойти пока мы тут воевали.

На душе совсем пасмурно. Иногда мне так больно от того, что мать никогда не умела слушать. Всегда выбирала себя и навязывала свое видение жизни.

Я устала от этого. И научилась выбирать себя.

Вдруг чувствую, как мелкая дрожь проходит по телу. Очень странно. В квартире вроде не холодно, да и я тепло одета.

Прислушиваюсь к своим ощущениям, и вдруг понимаю, что меня смертельно клонит в сон.

Неужели меня так разморило, пока я каталась на сноуборде?

Встаю из-за стола, и с ужасом осознаю, какими ватными стали мои ноги. Сознание постепенно затормаживается.

Не может быть, чтобы дело было только в усталости.

Кое-как дохожу до комнаты. Голова совсем не варит, и я едва могу стоять на ногах.

«Здесь что-то не так», — посещает меня пугающая мысль прежде, чем я окончательно отключаюсь.

Леша

Утро следующего дня начинается для меня с приступа тревоги. Люди, которые приходили вчера в офис, вряд ли остановятся на одной проверке. И отец Ветровой явно дал мне это понять.

Встаю с кровати и тупо смотрю в экран телефона.

Несколько пропущенных от коллег. Еще один от охраны. Значит вчера до позднего вечера в офисе шли обыски.

Никогда еще не было так страшно от мысли, что нужно ехать на работу.

Набираю номер Олеси, но раздаются только короткие гудки.

По всей видимости, она уже занесла меня в черный список.

Наконец решаю встать с кровати. Ноги сами несут меня к сейфу, где я храню часть сбережений на экстренный случай.

Дурное предчувствие скребется под ребрами.

Всю жизнь надеялся, что мне не понадобятся эти деньги, и вот достаю их из железного ящика.

Внушительная стопка купюр летит в рабочую сумку. Состояние такое, будто я с кем–то прощаюсь.

Может так и есть? Из–за тупой секретарши приходится просчитывать каждый свой шаг?

Сборы в офис занимают у меня больше обычного. Тревога растет с каждым часом, но вот я переступая порог своей компании и с удивлением наблюдаю отсутствие здесь посторонних.

Неужели следствие настолько быстро завершилось, и им хватило одного дня, чтобы вынести вердикт мне и целой компании?

В рабочей зоне офиса тоже все по–старому. Сотрудники сидят на своих местах, работая в поте лица.

Ничто не предвещает беды, кроме внутреннего состояния.