— Ладно, я тебя завтра наберу, — произносит Паша, поднимая взгляд и задерживая его на моём лице. — Сейчас не могу говорить. Спасибо, и вам доброй ночи.

Сжав и разжав бутылку, он резко ставит её на угол стола и переводит внимание на меня. Во всём — в его манере смотреть, в жестах, в сжатых челюстях — читается одно: дальше избегать его я уже не смогу, даже если попробую.

Щёлкнув выключателем, гашу свет в спальне и выхожу вперёд, освещаемая лишь экраном ноутбука.

Сердце то взлетает, то падает, а потом делает круг на триста шестьдесят и настоящее «солнышко», когда я оказываюсь вплотную к мужу. В кольце его рук, в скользящих по бёдрам ладонях, в прикосновении губ сквозь тонкую ткань платья. Вся его тактильность прорывается наружу. Вся до последней капли. И мне стоит усилий просто опустить руки на широкие плечи Паши, провести по изгибу шеи и зацепиться за ворот футболки, чтобы переступить через внутренний барьер.

Это… непривычно. Чертовски странно. Но невыносимо приятно.

Я так жаждала, чтобы Паша перестал злиться — и он перестал. В нём не осталось ни тени агрессии, ни укола раздражения. Только пылкость и близость. Но какой ценой дались эти перемены? На чём всё держится, кроме чувства долга? И не обернутся ли эти игры горькой ошибкой, а не пользой?

Жаль, я совсем не успеваю об этом подумать…

Моё платье поднимается вверх, и я ощущаю прохладу на коже — до тех пор, пока Паша не прижимается губами к ложбинке пупка, имитируя ласку там, где я жду её сильнее всего и где стесняюсь больше всего.

Смотреть на него сверху вниз, такого заряженного и настойчивого, невозможно без дрожи. Острой и волнительной. Я стою между его ног, чувствуя, как напряжение в крепком теле перекатывается в моё вместе с каждым новым поцелуем. Будто электричество пробегает по венам, обжигая изнутри.

Паша вскидывает взгляд, меняя траекторию от пупка к линии трусиков. Несмотря на слабое освещение, я вижу, что его глаза темнеют, превращаясь из привычно голубых в цвет штормового моря, как перед бурей.

Меня пробирает, разматывает. Колени подгибаются, и единственное, что не даёт упасть, — желание прижаться к нему теснее. Я словно тряпичная кукла без каркаса.

Раздуваю ноздри. Трогаю затылок мужа — жёсткие, словно проволока, волосы. Короткие, под ёжик. Это ощущение заставляет задержать руку и поощрить его робким, осторожным движением.

Не сводя с меня взгляда, Паша касается губами лобка поверх легкой материи трусиков, смачивает её слюной и перемещается дальше, хотя ткань и без того напитана моей влагой.

Он помогает мне поднять ногу и устроить её сбоку от своего бедра, затем так же направляет вторую, усаживая меня сверху. Оказаться с ним лицом к лицу — всё равно что прыгнуть в пропасть без страховки: опасно, рискованно и невероятно захватывающе. Это значит принять правила игры, которые он задаёт, как бы ни тянуло отступить назад.

Наш поцелуй сумбурный. Мы сталкиваемся зубами, прежде чем находим нужный ритм и сливаемся в мягкий, глубокий поцелуй. Он недолгий, но его хватает, чтобы довести решение до некой точки невозврата.

— Что мне делать? — шепчу, и сама не узнаю свой голос.

Мне не стыдно об этом спрашивать по той простой причине, что Паше, как никому другому, известно: он был моим первым. Первым и единственным мужчиной. Несмотря на неудачный секс, никого другого рядом с собой я и не представляла.

Паша не насмехается над моим вопросом, но чуть вздёргивает уголки губ и нащупывает сбоку завязки на платье. Одним движением он дёргает за них, освобождая доступ к моему телу.

— Ничего, расслабься.

Я жестом прошу мужа снять футболку и наблюдаю, как ткань скользит по его торсу, открывая рельефные мышцы.

Его кадык заметно дёргается, когда он сглатывает.

Между моих ног — камень. Всё его тело — горячий, твердый камень. Я покачиваюсь вперёд-назад, пока Паша ловко стягивает бретельки, спускает бюстгальтер и припадает к груди, заставляя меня выгнуться ему навстречу.

Я заранее говорила о некоторых особенностях своего организма, предупреждала, что может появиться молоко. Теперь жжение в сосках становится почти нестерпимым, но его это только больше заводит. Тем более что мы оба уже мокрые, а запах возбуждения давно смешался в один.

— Не ожидал, что под твоей одеждой скрываются такие формы, — признаётся он, поднимая голову.

Мурашки бегут по коже россыпью, не оставляя ни единого сантиметра в покое. Если это комплимент, то я не знаю, радоваться ли ему.

— Перестань… — едва выговариваю, подбирая слова.

— Почему?

Голос Бессонова звучит низко и упрямо. Это не значит, что он переступит грань, но ждать от него уступок — наивно. Во всём, что касается его намерений, будь то комплименты или что-то иное, у него всегда есть своё мнение.

— Не надо…

Наши губы снова встречаются. Я ощущаю их сладость, и стоит его языку толкнуться к моему — внутри всё переворачивается вверх дном.