Офлайн

Офлайн

Ольга Джокер

1

Анна

— Для начала нам нужно взять сливочное масло, — говорю я, открывая холодильник.

— Ой, оно уже на столе, Ань, — отвечает свекровь, нарезая грибы тонкими ломтиками. — Лучше чуть подтаявшее — так тесто будет мягче.

— Хорошо.

На кухне пахнет зеленью и специями. За окном медленно садится солнце, окрашивая в золотисто-розовые оттенки не только небо, но и всю комнату.

Где-то на заднем фоне едва слышно играет музыка, и эта идиллия рождает ощущение покоя — того самого, что я обрела, переехав к свёкрам. Пусть и временно, но для меня это стало настоящим спасением.

Здесь никто не задаёт лишних вопросов. Не копается в чувствах, не лезет с советами и не давит. И даже сама мысль о том, что к родам Паша закончит ремонт в нашей будущей квартире, которую он взял в ипотеку, и мы снова окажемся вдвоём на одной территории, вызывает во мне панику.

Я тяну с этим как могу. Уверена, Бессонов — тоже. Ремонт он делает не спеша, основательно и чаще всего сам или с друзьями.

Беременность проходит хорошо.

Я на тридцать пятой неделе, но с виду этого и не скажешь — живот аккуратный, едва заметный. Ощущения стабильные: ничего не тянет, не болит. Даже толчки — лёгкие и воздушные, почти нежные.

Это удивительно комфортное состояние позволило мне околесить почти полмира за полгода. Осень я провела в Барселоне у Пашкиной тётки. В начале зимы мы с Юлией Владимировной улетели в Стамбул на пару недель по работе. Потом была Прага, Мюнхен и короткая остановка в Вене.

Индивидуальный график обучения сыграл мне на руку — я не была привязана к расписанию и могла двигаться, как хотела.

Что-что, а обещание обеспечивать меня и будущего ребёнка Паша пока держит крепко, хотя не могу сказать, что все эти путешествия — насущная необходимость. Скорее, блажь. Но блажь осознанная, когда-то визуализированная мной как цель.

Оказывается, жизнь не заканчивается с наступлением беременности — и, надеюсь, не закончится с рождением ребёнка. Мечты можно совмещать и воплощать.

Это позволило мне спокойно принять своё новое положение — не как ограничение, а как часть жизни, в которой всё ещё есть место свободе и радости.

Я больше не боюсь стать мамой. Это слово больше не пугает и не отталкивает. Я веду дневник, чтобы помнить, как всё начиналось, и не забыть ни одной детали.

Беременность не изменила меня. Она просто добавила глубины: телу, мыслям, движениям. Всё стало чуть осознаннее и весомее. И вместе с этим пришло понимание, что мой путь никуда не исчез, он просто стал шире. Теперь нас двое, и мы идём по нему вместе.

— Форму смазать? — уточняю я у свекрови, закрывая кухонный шкаф, где хранится всякая мелочёвка.

— Конечно, — отзывается она. — Мы же не собираемся потом ковырять пирог ножом?

— Честно говоря, я вообще не уверена в этом рецепте. Первый раз пеку по нему, так что просто надеюсь, что всё выйдет.

Мы обе в прекрасном настроении. Можно сказать, что жизнь здесь напоминает проживание в высококлассном санатории. Меня никто ни к чему не принуждает — пирог с грибами, луком и сыром я решила испечь по собственной инициативе.

— А Паша такое вообще ест? — спрашиваю я, разбивая яйцо в миску.

Юлия Владимировна кивает, сдерживая лёгкую улыбку.

— Если проголодается — съест всё, не перебирая. Но мы же делаем это не для него, верно?

Щелчок входной двери звучит как раз в тот момент, когда срабатывает таймер духовки, сигнализируя о готовности пирога.

Свёкор в командировке. У него на носу выборы и все шансы стать лицом партии. В доме это воспринимается как почти решённый факт.

Юлия Владимировна идёт встречать сына, оставляя меня одну. Я слышу голоса, суету и приглушённый смех.

Внутренне напрягаюсь, потому каждая встреча с мужем — это маленькое испытание на выдержку. Мы не скандалим, не кричим и не устраиваем сцен. Всё тихо и вежливо. Почти безупречно, если не углубляться. Но натягивать на себя чужую роль порой утомительно.

2

Обручальное кольцо жмёт сильнее, когда в дверях кухни появляется высокая фигура Паши. Он в деловом костюме, уставший и загруженный.

Наше приветствие совсем не похоже на встречу молодых супругов — но, похоже, этого вполне достаточно. Причём для нас обоих. Кивнуть, обменяться дежурными взглядами, пройти мимо. Не больше и не меньше.

— Как… самочувствие? — спрашивает Бессонов, кивая в сторону моего живота, который я прячу за краем стола.

Ночь, ставшая решающей в определении нашего общего будущего, была единственной, когда Паша позволил себе заиграться: стянуть с меня одежду, потрогать и рассмотреть как следует, прежде чем грубо взять. Этот порыв стоил нам обоим новой роли родителей, к которой ни он, ни я не были готовы. Больше мы так не рискуем.

— Нормально, — коротко отвечаю. — Завтра приём у врача и контрольное УЗИ. Если всё нормально — отпустят до следующей недели.

— Во сколько приём?

Паша открывает холодильник, достаёт бутылку воды. Отворачивается — и я тоже. Стучу пальцами по краю формы, пытаясь извлечь пирог, который, несмотря на масло, всё равно прилип к бокам и ко дну.

— После обеда.

— А конкретнее?

— Паш, я сама.

Как делала это все недели беременности. Каждый скрининг, осмотр, консультацию. Это не драма. Меня не трогают парочки, сидящие в обнимку в коридоре.

На кухню возвращается Юлия Владимировна, чтобы разрядить атмосферу, которая ощутимо сгустилась с появлением сына.

Она с порога начинает рассказывать: то о том, как собака растащила мусор по двору, то о том, как забыла телефон в магазине. Перескакивает с одной истории на другую, стараясь заполнить неловкие паузы. Хотя нас этим не проймёшь, я всё же улыбаюсь — отчасти из вежливости и уважения.

— Я привёз тебе посылку с почты, — обращается ко мне Паша, дождавшись, пока свекровь немного утихнет. — Если это всё, я поехал.

— Всё. Спасибо.

И хотя я твержу, что беременность меня не изменила, провалы в памяти всё же случаются. Я ошиблась с выбором отделения, когда оформляла заказ. А офис Паши как раз рядом — и я, чуть ли не впервые в жизни, набралась смелости и попросила его об одолжении.

— А как же пирог? А ужин? — встревает Юлия Владимировна. — Ты опять не останешься на ночь?

Паша ставит бутылку на стол, бросает на прощание короткое «пока» и направляется к выходу.

Я шумно выдыхаю и опираюсь руками о столешницу. Единственный минус жизни в этом доме — это то, что вся наша с Пашей псевдосемья как под микроскопом. Если ко мне здесь никто не придирается, то ему достаётся за двоих.

— Ма, всё, хватит, — обрубает Паша в прихожей. — Я собрался затирать швы в ванной.

— Знаю я твои швы, — огрызается она. — Думаешь, я совсем дура?

— Я так не думаю.

— Считаешь, ничего не знаю о твоих блядях?

Юлия Владимировна сбавляет голос до шёпота, но слышно почти всё. Что Пашу видели с какой-то девицей. Что пора бы уже взяться за ум, прекратить вести холостяцкую жизнь и трепать мне нервы.

Хотя, если по-честному, никто их мне не треплет. Я спокойна как никогда. Это всё её личные ожидания, которые ко мне не имеют никакого отношения.

— Не ругайте его, — прошу тихо, когда свекровь возвращается с прихожей, взвинчено поправляя волосы. — Пожалуйста.

Несмотря на дрожь в руках, она ловко достаёт пирог из формы и аккуратно перекладывает его на тарелку. Внешне всё выглядит гораздо лучше, чем я ожидала.

— Сказал, что завтра заедет за тобой в пять, — негромко произносит Юлия Владимировна. — Вместе поедете на приём. Так будет правильнее.

Хочется спросить — зачем?

Но я загоняю своё упрямство поглубже и проглатываю возражение, лишь бы не обострять обстановку. Что ж, правильнее — так правильнее.

3

Хоть срок беременности уже немалый, обычно я сплю спокойно. Но этой ночью — нет. То ли из-за того, что малышка вдруг решила устроить танцы в животе, то ли потому, что на приём к врачу я впервые за все тридцать пять недель еду вместе с Пашей.

Это запускает в голове вихрь мыслей.

А вдруг врач скажет что-то тревожное? Что, если с малышкой что-то не так, и я это не заметила? Как отреагирует Паша? А если он посмотрит на экран, услышит стук её сердца и… ему станет не всё равно? Или наоборот — он поймёт, что совсем не готов?

У нас будет девочка.

Дочка.

Я узнала об этом без шариков, розовых тортов и эффектных объявлений, хотя свекровь настаивала на пышной гендерной вечеринке. Всё было просто и тихо — на УЗИ, на восемнадцатой неделе. Я смотрела на экран, где крошечное тельце шевелилось и пиналось изнутри, и чувствовала, как першит в горле от подступивших слёз.

Как только вышла в коридор, сразу же написала Паше. Он ответил что-то банальное. Даже не вспомню, что.

Я слышала, что мужчины, как правило, мечтают о сыновьях, но сильнее всего любят дочерей. Но пока не могу поверить, что у нас будет именно так. Слишком… сложные исходные данные.

День проносится с бешеной скоростью, несмотря на все мои попытки его притормозить. С самого утра я нахожу себе занятия, лишь бы не сидеть на месте. Глажу вещи, собираю документы, готовлю обед и ужин, обрабатываю фотографии, которые должна успеть вернуть клиенткам перед родами. Вроде бы всё по мелочам, но когда до приезда Паши остаётся час — я всё равно ощущаю себя неготовой.

За окном немного мрачная погода. На улице февраль, но какой-то неопределённый. Непохожий на зиму. Без снега, с противными лужами под ногами.

Я надеваю удобный вязаный свитер с высоким горлом, джинсы, сапоги и куртку.

За всю беременность я обошлась без специальной одежды. Просто выбирала свободные фасоны, растягивающиеся ткани и вещи, в которых мне было комфортно.

К приезду Паши встречаю его на крыльце, перетаптываясь с ноги на ногу. Как только автомобиль останавливается у ворот, резко двигаюсь вперед и торопливо спускаюсь со ступеней — до того, как мой муж выйдет из салона и подаст мне руку, чтобы помочь сесть. Потому что прикосновения к нему — последнее, чего я хочу. Правда.

Я сажусь на переднее сиденье и пристёгиваю ремень безопасности. Внутри настолько тепло, что приходится расстегнуть куртку и бросить её назад. Даже не сомневаюсь, что Паша заранее прогрел машину для меня.

— Привет, — вполне живо здороваюсь, закатывая рукава свитера. — Спасибо, что приехал, хотя я могла бы и на такси.

— Мне не сложно.

— Отпросился с работы?

Муж трогается с места, медленно катя по гладкой асфальтированной дороге коттеджного посёлка. На меня не смотрит — только прямо. Из-за этого я пока могу смотреть на него.

На строгий профиль, чёткую линию подбородка и короткую щетину. На немного неровный, с горбинкой нос. Очень надеюсь, что если у нас будет дочь, нос она возьмёт мой — Пашин слишком грубый, с характером. Не девичий.

— Да, немного пораньше ушёл. Я как раз хотел спросить, когда мне примерно брать отпуск? На начало марта пойдёт?

Паша бросает на меня беглый взгляд, поймав мой как раз на нём. Я быстро отворачиваюсь в окно, вдавливая ногти в ладони и нервно ёрзая на сиденье.

— Это не обязательно — брать отпуск. Твоя мама сказала, что возьмёт. И моя будет наведываться. Как-то справимся.

Не знаю, буду ли я услышана, потому что Бессонов всегда поступает по-своему, но о будущих планах не спорит.

Он с лета работает инженером по прикладной кибербезопасности в одной из компаний, которая открыла филиал в нашем городе. После получения диплома должна была состояться релокация, но Паша выбрал остаться. По крайней мере, до того момента, пока я не рожу и наша дочь не подрастёт. А потом можно будет и развестись, и переехать. Можно будет что угодно.

Припарковав машину на стоянке, Паша выходит первым, обходит капот и открывает мне дверь. Я запахиваю куртку, сжимаю зубы и вкладываю ладонь в его руку. По пальцам тут же пробегает покалывающий ток.

4

У меня заключён договор с замечательным акушером-гинекологом в лучшем роддоме столицы. Здесь новое оборудование, одноместные палаты и внимательный персонал. Я была на экскурсии буквально пару недель назад и осталась более чем довольна.

Сняв верхнюю одежду в гардеробной, мы с Пашей идём по коридору. Вернее, я немного впереди — потому что знаю, куда идти. Налево, прямо, в самый конец.

У кабинета пусто. Сделав вдох-выдох, я даю мужу последний шанс остаться на скамейке и подождать снаружи, но он решительно толкает дверь и пропускает меня внутрь.

Оксана Станиславовна — врач, которая будет принимать у меня роды, встречает нас с широкой улыбкой и снимает с меня половину напряжения. Она молодая и классная. Сразу подобрала простые, но нужные слова, и я поняла, что могу ей доверять.

— Ложись на кушетку, Ань, — предлагает Оксана Станиславовна. — Папа может занять место рядышком.

Мне немного дико поднимать свитер почти до груди, особенно когда Паша устраивается на стуле, широко расставив ноги и уперев локти в колени. Поза мужская, уверенная. Слегка доминирующая. Он занимает собой слишком много места. Больше, чем я привыкла.

Врач наносит подогретый гель на живот и прижимает к нему датчик.

— Так… матка в тонусе, но в пределах нормы. Плодное предлежание — головное. Сердцебиение стабильное, 145 ударов. Вес — ориентировочно два семьсот, плюс-минус. Движения активные, шевелится хорошо. Плацента по задней стенке, воды в пределах нормы.

Она делает паузу и чуть поднимает брови, глядя в экран.

— О, кстати, петли пуповины на шее больше нет.

— А что, была? — впервые откликается Паша, заметно хмурясь.

Мне почему-то кажется, что это чуть ли не единственное, что из вышеперечисленного он понял. Понял — и откровенно удивился.

— Да. Видимо, сама соскользнула — так бывает, — успокаивает Оксана Станиславовна. — Сейчас всё чисто, можете не волноваться.

Пока я остаюсь за ширмой, вытирая с живота гель, слышу, как они переговариваются вполголоса, продолжая тему петли.

Если честно, то сначала я сама жутко перепугалась. Как вышла из кабинета — естественно, залезла в интернет и начиталась жутких историй о том, что эта петля может затянуться в любой момент, что это почти всегда показание к экстренному кесареву и что дети с обвитием чаще всего страдают гипоксией. Я читала, пока не затряслись руки, и потом долго не могла заснуть.

А на следующем приёме Оксана Станиславовна спокойно всё объяснила. Детально, с расстановкой. Сказала, что однократное обвитие — это не приговор, что такие ситуации случаются у трети беременных и чаще всего заканчиваются абсолютно благополучно.

— Вы не планируете совместные роды? — интересуется врач будто бы между прочим у моего мужа.

Я застываю, натягивая свитер. Сердце делает кувырок, а щёки наливаются жаром. Я считаю, что такие вопросы стоит обсуждать лично с роженицей, но почему-то злиться на Оксану Станиславовну не могу. Только задерживаюсь, чтобы не выходить до того, как Паша ответит:

— Вряд ли.

— Бывает, мужчины переживают, что это повлияет на интимную сторону. Но на практике чаще наоборот — пары становится только ближе. Если вы вдруг переживали об этом, но стеснялись спросить.

Скрипнув стулом, муж отсекает:

— Нет, не стеснялся. Разберёмся уже на месте.

Я вспыхиваю ярче, но из-за ширмы всё же выхожу, чтобы прекратить эти разговоры и обсудить дату следующего приёма.

Воздух в кабинете как будто густой и вязкий. Я чётко отвечаю на формальные вопросы, стараясь не подать виду, что внутри всё стянуто в тугой узел.

Ну какие, к чёрту, совместные роды? Чтобы что? Возненавидеть друг друга ещё сильнее? Мы ведь даже толком не живём вместе. Не видим друг друга обнажёнными. Вернее, один раз — когда, собственно, и получилось зачать дочку. О каком участии в родах вообще речь? Нет уж, спасибо. Я как-нибудь сама.

После того как Оксана Станиславовна вносит в карту необходимые данные, мы выходим из кабинета и медленно бредём к раздевалке.

— Ты не будешь возвращаться на работу? — спрашиваю у Пашки, не глядя на него.

Всё, что я могу, — это говорить на нейтральные темы. Сначала, после свадьбы, мы и таких не находили. В основном молчали. Иногда обменивались взглядами. Злились. Недоумевали. Искренне не понимали, почему именно мы — так попали. Но время чуть притупило шок, и теперь кажется, что мы хоть немного научились общаться. Совсем чуть-чуть.

— Нет, уже шесть, — качает головой Пашка, протягивая номерок в окошко гардеробной. — Ты куда-то ещё хотела?

— Это всё. Домой.

Паша переводит взгляд на меня и чуть прищуривается, заставляя печь щёку, потому что я всё ещё не решаюсь повернуться к нему.

— Если хочешь, можем поехать на квартиру. Посмотришь, что получилось.

— И как ты справился со швами?

— Да, и с ними тоже.

Я часто моргаю.

Боже мой, это банальное предложение для родителей общего ребёнка. В конце концов, мне действительно нужно увидеть, как расставлена мебель и в какой цвет выкрашены стены — я ведь не была там уже давным-давно. А если учесть, что дальше нам предстоит жить на одной территории двадцать четыре на семь, то логично хотя бы раз взглянуть на это жильё до того, как я окончательно в нём окажусь.

Хотя умом не понимаю, как это будет. И сердцем не принимаю.

Чужие. Отстранённые. Не подходящие друг другу. Абсолютно разные люди, вынужденные делить быт и обязанности.

5

Дорога до квартиры занимает почти полтора часа, и я начинаю жалеть, что вообще согласилась куда-то ехать.

Ближе к восьми слякоть сменяется снегом. Сначала он падает редко и неуверенно, но вскоре превращается в плотную пелену, заметая тротуары, припаркованные вдоль обочин машины и лобовое стекло, с которого наши дворники едва успевают справляться.

Я не сразу узнаю двор, где находится квартира Паши. В последний раз я была здесь ещё в начале осени.

Тогда нас попросили съехать из съёмной: её выставили на продажу. Вместе мы прожили там совсем недолго. Потом решили не тратиться на аренду, а взять жильё в ипотеку. А пока — перебрались к родителям, которые с радостью нас приняли. Правда, сам Паша у них почти не появлялся. Как только в новой квартире обрисовалось хоть какое-то спальное место, он начал оставаться здесь под предлогом ремонта. Почти каждую ночь. За очень редким исключением.

Я восприняла это как попытку дистанцироваться.

Передохнуть.

Взять паузу.

Не могу сказать, что за эти месяцы успела от него отвыкнуть, но эпизодическая необходимость общаться с мужем почему-то приносила неосознанное облегчение.

Дом не новый, кирпичный. Я знаю, что Паша оформлял ипотеку сам — и выплачивать её тоже будет сам. Это не моё жильё и принадлежать мне не будет, но всё равно чувствую лёгкий трепет, пока лифт поднимает меня на третий этаж. Ещё немного — и я оказываюсь на знакомой лестничной площадке.

— Паш, здорово! — из соседней квартиры выходит бритоголовый мужчина в растянутой майке, с татуировками на предплечьях.