Света сжала точилку в кулаке. Она делала это для него. Для Марка, для его солдат, для их права маршировать в лицо пустоте. Она положила безделушку в карман. Маленький кусочек их прежней жизни, их шуток, их «мы». Теперь это был талисман, напоминание о том, что она теряет. И о том, ради чего она это делает.

По пути через главный зал Света столкнулась с принцем Драко. Он не шел куда-то целенаправленно, а стоял у огромного камина, в котором не горел огонь, и смотрел на груду холодного пепла. Он услышал ее шаги и обернулся. Его проницательный взгляд сразу отметил ее заплаканное лицо, чернильное пятно на щеке и неестественно прямую спину. Он ничего не спросил. Он просто смотрел, и в его глазах не было ни любопытства, ни осуждения. Было понимание.

— Он знает, — промелькнуло у нее в голове. — Он знает, что я пришла к нему не по своей воле. И в этом молчаливом знании не было ни капли торжества. Была лишь та же усталая готовность к жертве, что и у нее.

— Леди Лилианна, — произнес он наконец, и его низкий, глухой голос прозвучал не как формальность, а как тихое признание ее тяжести.

— Ваше высочество, — кивнула она, не в силах сказать больше. Они стояли друг напротив друга, два полководца, проигравших войну еще до последней битвы.

— Я видел, как архивариус... уходил, — медленно сказал Драко. Это не было вопросом. Это был факт. Констатация.

— Да, — односложно ответила Света.

Принц перевел взгляд на мертвый камин.

— Иногда, чтобы спасти поле для будущего урожая, его нужно выжечь дотла, — произнес он, и в его словах не было утешения. Был лишь горький, солдатский реализм.

— Я готова поджечь спичку, — тихо сказала Света.

Драко снова посмотрел на нее, и в его стальных глазах что-то дрогнуло. Нежность? Нет. Уважение.

— Я понимаю. Я буду ждать в тронном зале. Когда вы будете готовы. — Он повернулся и ушел, оставив ее одну с грузом их безмолвного договора.

Прежде чем пойти навстречу своей судьбе, Света пошла не в тронный зал, а на самую высокую из доступных башен — часовую. Ей нужно было в последний раз взглянуть на мир, который она пыталась спасти такой чудовищной ценой. Ветер на вершине был сильным и холодным, он высушивал следы слез на ее лице, но не мог унести тяжесть в душе. Отсюда, сверху, пустота была еще ужаснее. Она была не просто черным пятном. Она была отсутствием всего. Отсутствием цвета, звука, перспективы. Она поглощала свет звезд на своем краю, и казалось, вот-вот дотянется и до луны. Но не это было самым страшным.

Самым страшным были огоньки в Нижнем городе. Маленькие, дрожащие точки. Свечи в окнах, костры на площадях. Люди, которые не знали о «Каноническом своде», о силе воли и о ее страшном выборе. Они просто цеплялись за жизнь. За тепло огня, за близость друг друга. Они были такими же, как Мария и Марк. Настоящими. И ради этих огоньков, ради их простого, негероического существования, она и шла на это. Она представила, как эти огоньки один за другим начинают гаснуть, как окна становятся черными, пустыми глазницами.

Нет, мысль о потере Сайруса была невыносима. Но мысль о том, что она могла бы что-то сделать — и не сделала, позволив этим огонькам исчезнуть, — была бы хуже. Это была бы не боль, а вечное, ледяное, абсолютное проклятие для ее души. Она глубоко вдохнула колючий воздух и медленно выдохнула. Решение, принятое в отчаянии, теперь, глядя на эти огни, обрело твердую, алмазную ясность. Оно было правильным. Оно было единственным. Даже если оно убивало в ней все живое.

Весть о том, что леди Лилианна «одумалась» и готова исполнить пророчество, разнеслась по замку со скоростью лесного пожара. И, словно по мановению волшебной палочки, пустота за стенами будто на мгновение замерла. Не отступила, нет. Но ее безмолвное, неумолимое давление слегка ослабло, уступив место чему-то новому – призрачной, лихорадочной надежде.

И самое ужасное было в том, как мир на это отреагировал. Та самая свобода, за которую они с Сайрусом были готовы умереть, была сброшена с плеч как надоевшая ноша. Замок с подобострастным, жалким облегчением ухватился за старые, знакомые цепи. Люди, еще вчера бывшие бледными тенями, вдруг воспряли духом. В их глазах, потухших и пустых, снова загорелись искорки – не жизни, а рабского восторга перед тем, что все возвращается на круги своя.

Король Олеандр, мгновенно позабыв о своем затворничестве и настойках, преобразился. Он снова стал Властителем, Отцом народа и Провидцем, предвидевшим сие великое событие.

— Я всегда знал! — гремел он на экстренном совете, который больше походил на праздничный банкет. — Знало и мое сердце, и пророчество! Дочь моя, чистая душой, не могла долго противиться зову судьбы! Ее испытания, ее странности – все это было лишь подготовкой к сему великому часу!