— За… ошибки, — сказал он, поднимая свой кубок. В его глазах плескалась та самая искра – не страстная и не романтическая, а интеллектуальная. Искра родственной души, которая наконец-то нашла себе подобную.

— За ошибки, — улыбнулась Света, чокаясь с ним. — И за то, что они иногда оказываются лучше, чем безупречно написанная правда.

Они пили вино, и разговор тек лениво и глубоко, как медленная река. Они говорили о философии, о природе реальности, но все чаще возвращались к практическому.

— Итак, — сказала Света, вертя в пальцах глиняный кубок, — если я — ошибка, обретшая голос, а ты — смотритель, который устал смотреть... что мы можем сделать?

Сайрус задумался.

— Свод... он не просто описывает события. Он... он обладает некой силой. Он пытается самовосстановиться. Когда ты уклонилась от топи, он попытался компенсировать это усилением драконьей угрозы, сделав ее более личной и жестокой. Система борется с тобой, леди Лилианна.

— Значит, нужно бороться не с отдельными сценами, а с системой в целом, — заключила Света. — Мы не можем просто ломать. Нужно... предлагать альтернативы. Более качественные. Более логичные. Если Свод — это закон, то давай станем... лоббистами. Будем вносить поправки. Не стирать текст, а... редактировать его. Аргументированно.

В глазах Сайруса вспыхнула та самая интеллектуальная искра.

— Поправки... — прошептал он. — Это... беспрецедентно. Но... теоретически... Свод все же книга. А книги... поддаются редактуре. Нужно лишь найти редактора... или доказать, что новая версия... повышает качество повествования.

Впервые за весь вечер на его лице появилось не отчаяние и не страх, а азарт исследователя, стоящего на пороге великого открытия. Они сидели в кругу света, два изгнанника из разных миров, и между ними рождался не просто союз, а настоящий заговор — заговор против скучного сюжета, во имя чего-то более живого, сложного и настоящего.

Спустя неделю после драконьей истории в замке воцарилось некое подобие новой реальности. Света, к своему удивлению, обнаружила, что ее стали слушаться не только служанки, но и придворные. К ней обращались за решением мелких административных вопросов, спрашивали совета по распределению ресурсов, даже просили разрешить спор между пекарями и поставщиками муки. Она стала неофициальным, но эффективным менеджером замка.

Принц Драко, хоть и не искал ее общества, больше не смотрел на нее как на досадную помеху. Его взгляд стал оценивающим, изучающим, словно он пытался разгадать сложную, но многообещающую тактическую карту.

Изменилось и нечто более осязаемое — её быт. В одно утро Света обнаружила, что её скудный гардероб пополнился двумя платьями из плотного, но мягкого бархата, без вышивки и украшений, идеально подходящими для длительного сидения за бумагами и хождения по холодным замковым коридорам. На столе рядом с чернильницей появился массивный серебряный подсвечник с тремя свечами, а местный «чай» теперь приносили в маленьком фаянсовом чайничке, способном дольше сохранять тепло. Никаких сопроводительных записок, никаких объяснений. Придворные, заметив эти вещи, начинали смотреть на неё с новым, почтительным любопытством, а старый камердинер, некогда брезгливо бросавший её вещи у порога, теперь почтительно раскланивался.

Света всё понимала. Это были не подарки. Это были инвестиции. Принц Драко, чей ум был заточен под стратегию и контроль, видел, что найденный им «ключ» к дракону оказался куда более сложным и полезным механизмом. И, как любой рачительный хозяин, он начинал этот механизм смазывать и содержать в порядке, готовя к решению более масштабных задач.

Света оценила практичность подношений, но в её душе зашевелилась тревога. Чем больше она становилась нужной, тем прочнее оказывалась привязана к этому месту, к этой роли. Её скрипучее кресло в тронном зале постепенно превращалось в подобие трона, и она с удивлением ловила себя на мысли, что мысленно раскладывает документы не только по срочности, но и по степени их влияния на благополучие замка. Она врастала в эту почву, против своей воли, но с присущей ей эффективностью. И где-то в глубине сознания мелькала холодная мысль: а сможет ли она когда-нибудь, если представится шанс, просто встать и уйти, оставив всё это? Или корни уже пустились слишком глубоко?

Сайрус же напоминал путника, который слышит первые раскаты грома, зная, что укрыться негде. Их ночная беседа, казалось, не принесла ему утешения, а лишь усугубила тревогу. Он следил за каждым ее шагом с болезненной напряженностью, словно ожидая, что с потолка вот-вот посыплется штукатурка, а из-под пола польется лава.

И его опасения, увы, оказались не беспочвенны.