— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Все эти дни… я смотрел на тебя и видел не Лилианну. Я видел тебя. Твою душу, твой ум. Этот удивительный, страшный, прекрасный цинизм. Твою практичность, которая оказывается мудрее всей магии этого мира. Твои… варварские методы, которые спасают там, где бессильны заклинания и мечи.

Он открыл глаза и посмотрел на нее. И в его взгляде не было больше ни ужаса, ни отчаяния. Была лишь ясная, горькая и бесконечно нежная правда.

— Я не влюблен в Избранную. Я не влюблен в героиню романтического фэнтези. Я влюблен в библиотекаря из другого мира. В Светлану. В женщину, которая находит спасение не в поцелуе принца, а в правильной организации логистики. В женщину, которая видит в Темном лорде не чудовище, а несчастного человека с неразрешенным конфликтом с отцом. Я люблю тебя, Света. Именно тебя. Со всем твоим сарказмом, твоей тоской по кофе и твоей удивительной, безрассудной храбростью, которая позволяет тебе танцевать с архивариусом, когда за окном рушится небо.

Он говорил это не как признание в любви из романа. Это было проще. Искреннее. Это было констатацией факта, самого главного факта во всей его жизни, оказавшейся выдумкой.

Света слушала его, и комок вставал у нее в горле. Все ее жизни – и серая, пыльная, и эта, ослепительная и абсурдная – сливались воедино в этот момент. Кто-то видел ее. Настоящую. Не красивую оболочку Лилианны, не удобную для пророчества героиню, а ее – уставшую, циничную, практичную Свету. И любил именно за это.

В ее прежней жизни кризисы имели четкие параметры: падающие котировки, просроченные контракты, сбой в логистической цепочке. Все это можно было измерить, проанализировать и выстроить план действий.

Здесь же кризис был самого понятия реальности. И все же ее ум, заточенный под системный анализ, отчаянно пытался набросать черновик протокола на случай апокалипсиса.

Проблема: нарушена целостность пространственно-временного континуума.

Вероятная причина: коллапс нарративного каркаса.

Ресурсы: два специалиста (архивариус и менеджер-релокат), ограниченный доступ к исходному коду (Свод), неопределенное количество времени.

Этот абсурдный мысленный список заставил ее чуть не рассмеяться. Даже сейчас, когда мир рассыпался на атомы, она мыслила отчетами. Но именно это и было ее суперсилой. Пока Сайрус видел трагедию, она видела сложную, но решаемую задачу.

Его любовь давала ей эмоциональную опору, а ее прагматизм должен был дать им тактический план. Они были идеальным дуэтом: он понимал теорию распада, а она знала, как работать с распадающимися системами. Ее спокойствие было не отсутствием страха, а результатом колоссального волевого усилия — перевода метафизической катастрофы на язык конкретных действий. И это сработало. Паника отступила, уступая место холодной, ясной собранности. Если мир — это проект, то его можно перезапустить. Если история — это текст, то его можно отредактировать. Они были не жертвами. Они были… командированными специалистами по антикризисному управлению, оказавшимися в самом эпицентре Божественного ЧС.

Она не нашла слов. Вместо этого она наклонилась и прижалась лбом к его лбу. Их дыхание смешалось. Он пах пылью древних фолиантов, воском и чем-то неуловимо своим, чистым и тревожным.

— Я тоже, — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Я тоже люблю. Твою паранойю. Твои синие глаза, полные ужаса перед всем на свете. Твою преданность этим дурацким свиткам. И то, как ты смотришь на меня, словно я не ошибка в тексте, а… а самое важное предложение, которое ты когда-либо читал.

Он издал сдавленный звук, не то смех, не то рыдание, и притянул ее к себе. Их губы встретились. Это был не поцелуй из «Канонического свода правил» – страстный, властный, полный предписанного огня. Это было что-то иное. Медленное, нерешительное, полное дрожи и облегчения. Это был поцелуй двух людей, нашедших друг друга в руинах чужой сказки. Это было признание в шепоте среди рун, при свете угасающей лампы, под давящей тяжестью растворяющегося неба.

Когда они наконец разомкнули губы, они просто сидели, прижавшись друг к другу, слушая, как бьются их сердца – не в унисон, но в одной тональности, в одном ритме отчаяния и надежды.

— Что будем делать? — тихо спросил Сайрус, его губы касались ее волос.

Света откинулась назад, чтобы видеть его лицо. В ее зеленых глазах снова зажегся тот самый огонь, что заставлял Сайруса следовать за ней в самое пекло.

— Что мы делали все это время? — сказала она. — Будем чинить. Ты сказал, что мир – это книга. Хорошо. Если страницы рвутся, их нужно склеивать. Если сюжет не устраивает – его нужно переписать. У нас есть черновик, — она кивнула на груду свитков, валявшихся на столе. — И у нас есть двое авторов. Вернее, соавторов.

Она улыбнулась, и в этой улыбке была вся ее непоколебимая, варварская уверенность.