– А дальше, Володя, пришлось мне все же нести и эту барышню на себе. Ибо немец ученый – то ли от усталости, то ли от страха – последние силы потерял. И снова мы лезли с ним через тот же лаз, что у него в саду, под дубом. Шли по подземелью. А потом на Волково кладбище в Санкт-Петербурге вышли. Могилка ее возле церкви Спаса Нерукотворного оказалась. От чахотки девушка померла. Пришлось мне самому ее закапывать, ибо немец чуть живой был. Думал, что повторно помрет. Закопали мы с ним девицу. Кстати, прочел я на кресте, что звали ее Анной. Шестнадцать лет ей только исполнилось. А потом я слетал вновь к своей Груне. Ночь стояла. Побыл там немного рядом с ней и с дочками. А когда назад вернулись, я Францевичу и говорю: «Завязывай ты со своими изысканиями, ибо больше я с тобой по катакомбам и кладбищам лазать не собираюсь. Понял?» А он мне в слезах: «Не могу я, мол, без науки».

Я рукой только махнул. И предупредил его, чтобы он мне на глаза более не попадался.

– Вот такие, Володя, дела.

– Да, уж, Макар… Скверные дела. И твои чувства я понимаю, и наш сосед не может здесь жить по-другому.

– Да, шут с ним. Мне важно, что ты наконец объявился. Мне хоть не так одиноко теперь будет. Я теперь лишний раз и лезть к некрофилу не стану. Пущая там лягух каких-нибудь потрошит.

Как только Макар проговорил это, за окнами раздался стук в ворота. Владимир пошел открывать. На пороге стоял Родион Травин.

– Владимир Иванович, а я к вам, – смущенно произнес он.

– Родион Николаевич! – с радостью воскликнул Махнев. – Проходите, как я рад вас видеть. А мы как раз с Макаром сидим, выпиваем. Только недавно о вас вспоминали.

– Добрым или худым словом? – смущенно произнес Травин.

– Конечно, добрым. Я, право, даже соскучился.

– Да? Это для меня очень трогательно, что вы помните обо мне. Вас так давно не было, Владимир Иванович.

– Да, носили меня черти по неведомым землям. Проходите.

– О, Родиоша! – радостно крикнул Макар из-за плеча Владимира. – Пойдем, выпьешь с нами.

Трое приятелей поднялись по ступеням крыльца. И прошли в столовую Владимира. И вновь звучали тосты за встречу, а в бокалы лилось крепкое виски. Захмелевший Владимир подметил то обстоятельство, что початая бутылка с карамельным напитком наполнялась сама собой, и всегда оказывалась полной.

«Э, да вы так нас всех быстро споете…» – посмеиваясь, думал он.

– Мы тут с Макаром как раз вспоминаем все наши недавние художества в похимостной лаборатории. Каждый в своей, конечно.

– Да, Родя, – усмехнулся Макар. – Мы таких страшилищ с ним наваяли, что Виктор нам обоим по паре поставил.

Травин опустил голову и грустно усмехнулся.

– А ты что получил? Тоже неуд? Расскажи.

– Если бы… – с грустью отозвался Травин.

– А что же тебе поставил наш учитель?

– Пятерку он мне поставил, – выдохнул Травин и затравленно посмотрел на приятелей.

Те переглянулись.

– А ну, рассказывай, как это ты умудрился пятак заполучить? У тебя-то кто вышел? Нешто что стоящее?

– Уж лучше бы, братцы, я животное какое сотворил, чем то, что у меня получилось.

– Да, говори ты толком. Кто вышел-то?

– Степанида Рыкова у меня вышла.

– Кто-оо??? – хором переспросили Макар и Владимир.

– Гладенькая Стешенька. Помните, я как-то про нее рассказывал. Она была родом из Орловской губернии. Полуграмотная девица. Помните? – Травин покраснел до корней волос.

– Родя, ты ничего не путаешь? Уж не заболел ли ты, часом? – в глазах Макара теперь стояла тревога.

Владимир тоже перестал смеяться и смотрел с удивлением на Родиона.

– Вы, верно, полагаете, что я лишился рассудка? Положа руку на сердце – я в первый момент подумал о себе примерно то же самое. А потом… Потом понял, что сие является искуплением. Но, начну все по-порядку. Виктор определил мне лабораторию для практических занятий прямо у меня в доме. На первом этаже, под лестницей, оказалась махонькая дверка. От нее шли каменные ступени, в подвал. Там мне и назначил учитель новое место работы. Овидий принес ящики с колбами, иготи мраморные, сосуды с жидкостями. Словом, всё как у всех. Дали книги, тетради, весы аптекарские и мешочки с травами, кореньями и субстратами. Дали и «первооснову» в бутыли.

– Погоди, Родион, что за «первооснову»? Я в первый раз о такой слышу.

– Субстрат под названием «Vivens creatura».

– О, и я такое не помню, – отозвался Булкин. – Что за штука такая?

– Я так понял, что в буквальном переводе с латыни сие означает «Живое существо».

– Не было у меня никакой креатуры.

– И у меня не было.

– Это, конечно, странно, ибо, как я понял, без этой креатуры здесь мало, что можно сотворить.

– Ну, и какая она, эта «vivens creatura»?

– Она лазурного цвета, густая, и вся переливается в темноте. И пахнет как-то особенно. Ванильное мороженое напоминает. Если ухо к ней поднести, она дышит иногда и стонет. А может и хихикать, или шептать. А иногда лепечет что-то и гулит, словно младенец. Сила в ней огромная. Говорят, что можно даже камень ею намазать, и он оживет.

– Час от часу не легче, – вздохнул Владимир. – А нам с Макаром эту мудреную приправу не выдали.

– Нет, не выдали, – согласился Макар.

– Зато мне выдали, – обреченно произнес Травин.

– Ладно, Родя, продолжай. Не томи.