На утро третьего дня моя Стешенька отчего-то загрустила. Изменился будто цвет ее глаз. Они стали тусклее. Она плохо ела. Вернее, она совсем ничего не ела. Только пила. И делалась всё тише. Её нежный голос больше не звенел. Побледнела кожа, а волосы не блестели как ранее. Я обнимал и ласкал ее, как и прежде, но она отстранялась от меня и становилась безучастной.

– Стешенька, что с тобою, детка? – с тревогой спрашивал я.

– Не знаю, – бесстрастно отвечала она и отводила взгляд.

– Может, купить тебе конфет?

– Нет, я не хочу.

– А что же ты хочешь? Может, рыбы, икры или колбасы? Ты только скажи, я все принесу. Все раздобуду.

– Нет, – тоскливо отвечала она.

По ее белоснежным щечкам текли слезы.

А потом у нее начался кашель. Внезапный сильный кашель. Она кашляла много часов подряд, ровно до тех пор, пока из горла не пошла кровь.

Я обезумел от горя. Я не знал, у кого искать помощи. К кому бежать за советом. В смятении я обратился к своей соседке, что проживает за стеной. Той, что была в прошлом пианисткой. И она сказала мне, что на соседней улице проживает доктор.

Сейчас, господа, вы можете сказать мне: «Родион Николаевич, да ты никак сбрендил? Зачем тебе доктор в царстве тьмы? Это же всего лишь фантом рядом с тобой, у которого всей жизни – лишь три законных дня. И всего-то! Но тогда не было силы, способной меня вразумить. Так ловко крутили меня бесы.

Итак, по совету соседки, я побежал к местному земскому доктору. Это был вполне себе приличный седой господин в пенсне, в солидном костюме. Он прибыл к нам с медицинским саквояжем. И тут же осмотрел Стешеньку. Он долго слушал ее через деревянный фонендоскоп и производил сухими пальцами перкуссию легких. А после он откинул одеяло и зачем-то осмотрел ее живот и лобок.

Проделав всё это, он отозвал меня в сторону:

– Присядьте, голубчик, – произнес он загадочным и снисходительным тоном.

– Что с ней, доктор, не томите? У нее что-то с легкими? Чахотка?

– Да, милейший, чахотка. И сильно запущенная, надо сказать, чахотка. Я решительно не знаю средства, могущего ей помочь. Разве что я выпишу вам капли морфина. Для облегчения страданий пациентки.

– Неужели так все запущено?

– Решительно. Но это еще не всё.

– Что же ещё? – у меня голова шла кругом от постигшего меня горя.

– Как её зовут?

– Зачем вам?

– Я позже объясню. Дело в том, что я вхожу в особую императорскую комиссию по надзору за проститутками. И по поручению его превосходительства, графа Вяземского, веду особую статистику увечий и смертей.

– Но Стешенька не проститутка.

Доктор достал толстую тетрадь.

– Имя и фамилия пациентки? – строго спросил он.

– Степанида Рыкова, – я сел напротив доктора в полном смущении.

– Откуда она родом? – вновь менторским тоном воспрошал меня эскулап.

– Из Орловской губернии, кажется?

– Вы где с ней познакомились? В каком доме терпимости? Или на улице? Вы не видели при ней желтого билета?

– Какого билета, доктор? Она невинна, как младенец. Это же девочка…

– У вашей девочки помимо чахотки имеется запущенный сифилис. Гуммы покрывают весь лобок. На вашем месте я бы уже сегодня бежал лечиться.

– Но, этого не может быть! – вскричал я.

– Еще как может…

Доктор брезгливо поморщился и отер спиртовой салфеткой руки.

– Разрешите откланяться? В вашей ситуации все мои навыки совершенно бесполезны.

Он сухо кивнул мне и вышел.

Я крикнул ему вослед:

– Доктор, возьмите же деньги за визит.

Но он даже головы не повернул в мою сторону. Ему хотелось, как можно скорее, покинуть мой дом.

А далее, господа, было самое ужасное. Она постепенно умирала, мучаясь в горячке и бреду. А я, презрев все условности, сидел возле неё и безутешно плакал. Я целовал ее тонкие пальчики и мокрое, почти детское лицо. Перед тем как испустить дух, она вдруг посмотрела на меня вполне осмысленно – чистым взором голубых глаз и прошептала:

– Я не сержусь на тебя, Родиоша. Раньше сердилась, а теперь нет. Я люблю тебя.

И более я ничего от нее не слышал…»

– Родион! – крикнул вдруг Макар со слезами в голосе. – Родион прекрати… Ты о ком нам сейчас рассказывал?!

– О Стешеньке мой, юной институтке. Маленькой моей любовнице, которую я когда-то погубил.

– Когда-то… Но эта?! Это же был фантом.

– Да, наверное… Хотя…

– Она, верно, умерла и изошла плесенью и грибами? Растворилась, как и прочая местная нежить?

– Нет, господа. Даже мертвая она была прекрасна и нежна. Я разыскал местного гробовщика и заказал ей гроб, а после похоронил ее на местном кладбище. Оно, как оказалось, находится на южной стороне царства.

– Ничего не понимаю, – с тревогой возразил Владимир. – Какое здесь-то может быть кладбище? Здесь? Зачем оно?

– Вы так еще и не поняли, Владимир Иванович? – горько усмехнулся Травин. – В этом крае есть все, в чем нуждается ваша душа. По идее, если есть потребность, вам здесь не только кладбище могут изобразить, но и родильный дом.