Травин вновь покраснел, и у него задрожали руки.

– Родион, ты успокойся. Я вижу, что появление этой девицы тебя расстроило больше, чем надобно, – нахмурился Владимир. – На-ка, выпей лучше еще. Успокойся.

Травин махом опрокинул в себя полбокала виски.

– Мы здесь все скоро сумасшедшими станем, – хмыкнул Макар. – Я полагаю, что сразу в новой-то жизни предложат проследовать в «дом скорби» для душевно больных.

Услышав рассуждения Макара, Владимир прыснул и расхохотался в голос. Следом за ним рассмеялись и Травин. И этот неожиданный смех немного рассеял общую тревогу.

– Итак, – продолжал Травин. – Если бы только её появление расстроило меня. Главное потрясение было еще впереди. Но, обо всем по-порядку.

«…Стешенька, юная и прекрасная Стешенька, сидела в этой самой ванной, голая, словно в первый день творения, а вокруг нее белыми хлопьями оседала белая пена. Если бы мне в ту минуту десять трезвомыслящих людей вдруг сказали: «очнись, Родион, не смотри на нее так. Это же – нежить, фантом и бесовская нечисть», то и тогда бы я им не поверил. Ибо в ванной сидела та самая рыжеволосая и мокрая Стешенька. Я вглядывался в ее чистые голубые глаза, круглые плечи, красноватые ореолы сосков, нежные ручки, круглый живот и скрещенные в стыдливости ноги. Полные в ляжках, прекрасные ноги… Я смотрел на все это и забывал, что ЭТО создание может быть совсем не той Стешенькой.

– Родион Николаевич, – плачущим голосом сказала она. – Я замерзла. Мне ужасно холодно и эта липкая пена… Смойте её с меня.

И это был именно ЕЁ голос. Невинный и чуть робкий голос моей милой Стешеньки. Как? Каким образом мироздание сделало круг, и явило ее во плоти передо мною?

Я прикоснулся к ее руке. Она была пухлая и теплая.

– Конечно, конечно, Стеша, – обрадовался я. – Я тебя сейчас ополосну теплой водой и принесу сухую простыню.

– Родион Николаевич, у вас есть мыло?

– Конечно, есть. Земляничное.

Я тут же побежал наверх за полотенцами, мылом и бельем. Да, господа, когда я из комода брал полотенца и простынь, то чудесным образом обнаружил там и женскую батистовую сорочку, девичью сорочку в кружевах.

А далее я с наслаждением мыл свою девочку, промывал ей густые рыжеватые волосы, тер мочалой спинку. А после окатывал теплой водой. Потом я вытащил ее из ванной и насухо вытер. От нее вкусно пахло. Это был особый, девичий аромат юной и непорочной девушки. Аромат свежести. Так иногда пахнут дети. Пока я вытирал ее тугие ягодицы, живот и пах, я уже сходил с ума от острого вожделения. Она не сторонилась меня. Она лишь невинно улыбалась, а сама все ближе прижималась ко мне круглым животиком. Я пристально рассматривал ее нежный выпуклый лобок с порослью коротких волосков и тугие, торчащие грудки. Она была так прекрасна, что я не выдержал и тут же поцеловал ее в полуоткрытый рот. И, как ни странно, она не отстранилась, а ответила мне на поцелуй. Смущенно, но вполне по-женски. Господи, как я ее хотел…»

– Да, Родион Николаевич, эк вас разобрало…

«…Да, господа, в те минуты я чувствовал в себе такое волнение и счастье, что не мог ни о чем думать, кроме прекрасного и чистого Стешенькиного тела. Я подхватил ее на руки. И хоть она оказалась нелегкой, я отнес ее по ступеням наверх, а потом в свою спальню. Там я переодел ее в чистую сорочку и расчесал гребнем влажные волосы.

Как она была хороша – чистый лоб, летящие шелковые бровки, маленький носик, голубые глаза, яркие губы. Я замечал, что у рыженьких девушек всегда бывают слишком яркие, почти красные губы и малиновые соски. И вот все это великолепие было сейчас у Стеши. Я будто вспоминал ее заново и заново влюблялся, как тогда, в те далекие годы. Она нежно смеялась, кокетничала, зная всю свою женскую силу. И от удовольствия болтала ножками. Ах, какие прекрасные ножки были у этой плутовки. А потом я потащил ее в кухню. Поставил самовар. К счастью, у меня в буфете оказались маковые кренделя, шаньги с творогом, свежий сыр и сливки. Она ела с большим аппетитом.

Вы, верно, догадываетесь, господа, о том, что произошло дальше.

Была жаркая ночь. Я и вновь был первым ее мужчиной. Ей было больно, да. Она даже хныкала. Но тут же, еще жарче отдавалась мне. Отдавалась так, словно хотела снова и снова порваться на моем члене. Ах, простите меня за столь альковные подробности…»

– Говори, Родион, – сглотнув от волнения, произнес Булкин.

«И на простынях была кровь… И снова я принес таз с водой. И мыл ее сам, вновь сатанея от новых приступов похоти. И так прошла ночь.

И если в земном понимании ночь имеет свое короткое течение, то наша со Стешей ночь длилась очень долго. Так, если бы ночь эта была длиною в неделю или даже две.