– Я-то? – улыбнулась она. – Я не только пескарей люблю, я и ягодки в лесу собираю и фрукты разные.

– Во-от, и кушайте на здоровье. Телеса хольте, да хорошейте. Вы такая пригожая…

– Какой ты добрый, Макарушка… Приходи, когда две луны сменятся. У меня ножки будут. Приходи ко мне. Полюбился ты мне.

Веришь, Володя, она сказала это, а у самой аж слёзки на глазах выступили от умиления. Карие глазищи заискрились, словно два граната драгоценных. Я как увидал их ближе, совсем покой потерял.

– Приду, коли занят не буду. Вы только, барышня, когда спать будете в другой раз ложиться, то схоронитесь где-нибудь в кустиках или в камышах высоких. Не спите вот так-то на виду у всех. Ибо по лесам много злодеев шастает. Не ровен час – украдут красоту-то такую.

И веришь, Володя, так она мне полюбилась, что, чую и вправду – приду я к ней через две луны.

Пока Макар рассказывал о своем недавнем рандеву, Владимир все более мрачнел.

– Ты что, Володя? Настроение испортилось? Или я что-то не то рассказал тебе? Я ведь, когда назад вернулся к немцу, то говорю ему: «Будь внимательнее, проныра. Смотри, кого резать собираешься, душегуб. Запомни: бабы от ебли только краше становятся».

А он бормотал про десять сатиров. Я ему: «И что десять? Может, ей так желалось? Отчего ты решил, что она дух-то испустила?»

– Все хорошо, Макарушка, – с грустной улыбкой отозвался Владимир. – Тут ты и вправду, словно рыцарь и герой себя повел. А старый Кюхлер болваном оказался. Только…

– Что, Володя?

– Ты не ходи на озеро за любовью. Нельзя с русалками любовью заниматься.

– Это почему? – покраснел Макар. – У нее же ноги будут. И то, что между ними. Она, как обычная женщина станет. Ненадолго. Но мне хватит.

– Нет, Макарушка. Не станет. Я пытался уже. Да, не вышло. Вроде, я уже рассказывал тебе. Нет?

– Помню я что-то, но смутно. А что не так-то с ними?

– Холодные они во всех смыслах.

– Так со мною она горячей станет.

– Не станет. Я тоже так думал когда-то. Проверено – и сам изведешься, и её изведешь.

– Ладно, – неуверенно пробормотал Макар. – Я еще не все тебе о Кюхлере поведал. Прошло после этого случая несколько дней. И вновь я гулял по окрестностям и заглянул к тебе. Постучался – никто не открывает. Я от нечего делать и подался опять к нашему Потрошителю. И что ты думаешь? Вновь застал его в саду. И вновь он корячился над мертвым телом, в простынь завернутым.

Я ему:

– Что, некрофил, опять кого-то прикорнать решил?

Он как услышал, аж лопату из рук выронил. Трясется от страха, на меня глядючи.

– Вы что, Макар Тимофеевич, никак караулите меня?

– Караулю, профессор. А как ты думал? Мимо меня ты теперь ни один труп не пронесешь.

– Это дева мертва. Я ее с Волкова кладбища принес. Еде дотащил.

– Мертва? – говорю. – А это мы сейчас проверим. А ну, открывай тряпицу.

Он и откинул. Гляжу я, Володя, а там девушка юная лежит. Одета небогато. Не как та княжна Крестовская, что мы на Новодевичьем выкопали. Одета эта девушка простенько. В платьице дешевое, но чистенькое. На ножках чулочки из бумазеи, туфельки стоптанные. В общем – из бедных девица. Видно, что недавно почила – тлен ее тела нежного еще не коснулся. А личиком-то совсем молодая, да пригожая такая. Лежит на дорожке, будто спит. Нежная вся, кроткая. Носик махонький, что у пичужки. Да, коса через худенькое плечико перекинута. Веришь, я как увидал ее, так и обомлел от жалости.

– Где ты, чёрт, ее своровал-то?

– На Волковом, – выдохнул тот.

– А вот сейчас ты возьмешь ее, морда твоя профессорская, и унесешь назад. Унесешь и в могилку назад-то положишь. А я за этим прослежу пристально. И если не вернешь ты девушку в могилку ее родную, тогда я тебя самого препарирую. К столу твоему привяжу и живот-то вспорю. А после трактат научный напишу о строении ученого немца. Идет?

– Идет, – тут же согласился он и стал заворачивать ее назад, в простынь.

– Ах, ты, старый извращенец. Да, каким же родственникам понравилось бы, если бы они узнали, что дите их нежное не в могиле лежит, а на твоем прозекторском столе. А сам ты, каналья, трешься об него своим вялым стручком? А? Говори!

– Она сиротка. Нет у нее родителей.

– Тем более. Постыдился бы, черт окаянный. Не совестно тебе?

Но Кюхлер лишь молчал и дрожал, словно осиновый лист.