Могавки и чероки оба были из народа ирокезов, только вот могавки жили севернее, а чероки – южнее. Сами себя могавки звали кахнианкахаген, или ганиенгехака – «люди кремня», и нрава были сурового и боевого. А разница между ними с чероки была просто колоссальной, начиная от их воинственности и крутого нрава и заканчивая законами, бытом и порядками. Могавки жить мирно не хотели и часто влипали в неприятности.

Неприятности, которые Каллигенам на земле Скарборо были не нужны. Адсила не была в восторге от такого гостя, но не бросать же его здесь?

Старые джинсы и клетчатая рубашка ее мужа пришлись индейцу почти впору, только Кит оказался выше и мощнее, несмотря на свой молодой возраст. Он оделся и покорно сунул в рот градусник, с невинным видом сидя за столом в кухне. Посмотрев на шкалу термометра, Адсила выругалась еще громче и от бессильной злости хлестнула парня полотенцем по плечу. На Ките Крейне можно было жарить блинчики.

– Иди ложись, негодяй,– от души сказала Адсила.– А я съезжу за доктором и жаропонижающими, у нас ничего нет, кроме аспирина.

– Возьмите, пожалуйста, у меня деньги в дубленке,– смиренно сказал Кит и чихнул.

Селена мрачно вспыхнула глазами. Он ее бесил.

– Замолчи, бедовый!– цыкнула Адсила.– Деньги. Мокрые деньги из мокрой дубленки. Пригляди за ним, дочка.

Затем с прищуром посмотрела на Кита и добавила:

– Если что, ты знаешь, где отцовское ружье.

– Знаю,– невозмутимо сказала Селена.

– Господи,– ужаснулся Кит и покачал головой: – Приезжайте скорее, мэм. Я теперь боюсь, что она меня пристрелит.

Весело тявкнув, откуда-то из угла нарисовался щенок. Он радостно подбежал к своему хозяину, покорно дался в руки. Кит поднял его на уровень лица, и крохотная лайка с обожанием принялась облизывать ему нос.

– Ну вот что с вами делать…– усмехнулась Адсила, надела пальто и вышла.

Все то время, пока она отсутствовала, Селена пребывала в тяжком молчании, изредка сердито поглядывая на Кита. Он же смотрел на нее часто и задумчиво, выдул три кружки чая и умудрился даже разжевать материнские старые кексы. Время тянулось очень медленно.

А когда Адсила вернулась с лекарствами, ни одно уже не помогло.

К вечеру Киту стало хуже настолько, что Адсила сдвинула три больших ящика и накрыла их толстым одеялом, оставив беднягу на ночь в доме. Он горел молча, не издав ни звука, явно боясь и без того помешать двум женщинам, которые его приютили. Однако уже ночью Кит впал в забытье и что-то бормотал, ворчал и стонал.

Бессонной выдалась та ночь. Никакие примочки и мокрые повязки не помогали. От Кита можно было греться как от печки. Ругаясь на него самыми последними словами, Селена все равно носила одну миску с водой за другой, вымачивала ткань, клала компресс на смуглый лоб. Сидя возле него на табурете, она пристально смотрела на Кита в слабом свете ночника. Тяжелое, жаркое дыхание с присвистом вырывалось из приоткрытых сухих губ. Под мягкой фланелевой рубашкой тревожно и часто вздымалась его грудь. Бессонные часы казались вязкой патокой. Селена и сама чувствовала себя неважно. Из носа текло, глаза слезились, но она упрямо не сменяла поста.

А врач, за которым Адсила съездила наутро, сказал, что парень заболел пневмонией.

* * *

Вставай, Шикоба.

Голос был тихим и настойчивым. Он гулко звучал эхом в ушах. И кто-то свистел там, вдали.

Но здесь… прямо сейчас… ему было так хорошо. В темноте и тишине. В довлеющем мраке. В безмолвии, словно в вакууме под водой.

Шикоба. Ты должен встать.

Должен. Обязан. Он всю жизнь что-то должен, и он так устал, что больше не может этого выдержать. Как же хорошо в этой холодной могиле. Земля обняла его материнскими руками, и он погружался в нее. Скоро эти травы прорастут в его тело, зелень и полевые цветы вырастут из его ребер, раскроются и нальются бутонами из его губ и глаз, напьются его крови.

И здесь холодно, как же холодно… как он любит холод. Его ледяное сердце… такое же ледяное, как у тех, кто так настойчиво зовет его…

Она же там погибнет без тебя. Вик, ВСТАВАЙ!

Она? Та девушка, которую привел его друг. Та девушка, которую он давно хотел убить, но не стал. Та девушка, которую он помнил, а потом снова забыл, забывал и вспоминал много раз, потому что она так важна для него. Иктоми предупредила: если он вспомнит ее, то умрет. Хочет ли он умереть за нее? Хочет ли умереть ради нее?

Брови его дрогнули. Он шевельнул пальцами. Они закоченели. Перестали что-либо чувствовать уже давно.

Можно и так сдаться и покинуть мир живых, остаться среди мертвых. Без боли, без отчаяния, без ненависти, только в покое. Они тянут вниз, под землю. Шепчут, как будет хорошо в их братской могиле. Этот вечный сон он заслужил.

Но Лесли. Она осталась в этом жутком месте, полном страха и боли.

Со стоном, сорвавшимся с губ, он встал на локтях и оперся на ладони. Его кровь вмерзла в землю ледяным пятном. Грудь наполнилась зудом, и Вакхтерон, раскашлявшись почти до рвоты, словно вынырнул из-под воды и наглотался ее, выплюнул длинное черное перо.

– Наконец-то. Сколько можно спать!

– Он дышит?– это спрашивал его друг.

Он узнавал друзей по голосам.