– Проверьте ее комнату: была ли она там? – требую я, не разрывая зрительный контакт.

– А что смотреть-то? – спрашивает она тихо и стирает тыльной стороной ладони воду с лица.

– Вдруг пропали какие-то ее вещи, сумка. Может, вещи лежат не так, как пару дней назад.

Шумно сглотнув, мать Ани поднимается со стула и, словно зомби, выходит из кухни. Я иду за ней. Напряженно слежу за ее движениями. Если сейчас она снова начнет орать и звать на помощь как полоумная, то, боюсь, мое самообладание закончится. Но Анина мать спокойно проходит по коридору в сторону одной из комнат. Той самой, где я заметил желтого медведя.

Остановившись посреди спальни, она растерянно осматривается. Делаю это вместе с ней. Мне эта комната кажется крошечной. Расстояние от кровати до старого полированного стола – два моих широких шага. В доме моего отца сортир и тот в три раза больше.

Но даже до того, как Анина мать открывает шкаф, в котором все идеально сложено и развешано, проводит руками по стопкам одежды, я понимаю, что Ани вчера здесь не было. На ее столе лежат тетради и пыльный ноутбук, на заправленной кровати валяется расческа, а над тумбочкой до сих пор в розетку вставлена зарядка от телефона… Если уж не ноутбук и расческу, то зарядку Аня взяла бы в первую очередь.

– Все на месте, – слышу нервный голос Аниной мамы.

– Я уже понял. А подруги? – обессиленно хриплю я, а к вискам подкрадывается боль. Сдавливаю их пальцами. – Она может к ним поехать?

– Я только про Соню, одногруппницу, знаю.

– Номер телефона ее есть? – поднимаю взгляд на мать Ани.

Она стоит у распахнутого шкафа. Снова отрицательно помотав головой, сжимает губы, а ладони прикладывает к влажному вороту медицинской рубашки. Мы буравим друг друга взглядами. Я смотрю на эту женщину, запутавшись окончательно: она правда ни-

чего не знает или все-таки великолепная актриса?

– Я не видела свою дочь с того момента, как она сбежала с тобой, – почти шепчет Анина мама. – А в приложении слежки ее телефон не появлялся. Мне больше не приходили сообщения о ее местоположении.

И почему-то теперь я верю, что исчезновение Ани не ее рук дело. В глазах этой женщины растерянность сменяется паникой. Ее взгляд хаотично скользит по

комнате дочери. Пальцы сильнее сжимают мокрый ворот рубашки. Бледнея с каждой секундой, мать Ани начинает дышать чаще. А ведь было бы даже проще, если бы она кричала, что это она увезла и спрятала свою дочь подальше от меня.

Когда я ехал сюда, то рассчитывал на такой сценарий. Он был мне понятен. А теперь что? Куда мне? Подойдя к письменному столу, я пишу карандашом свой номер телефона прямо на методичке по истории гражданского права. Маловероятно, что его наберут, но все же…

– Это мой номер. Позвоните, когда хоть что-то станет ясно. Я вас по-человечески прошу. Ваша дочь очень дорога мне, – хриплю я, перед тем как покинуть комнату Ани. – А еще лучше напишите заявление в полицию.

Ее мать не двигается. Застыла статуей у шкафа. Лишь выйдя в коридор, я слышу ее всхлипывания, переходящие в завывания. А что остается мне? Вернувшись в машину, достаю свой телефон. На Аниной страничке в соцсети нахожу среди друзей только одну Соню. Ту самую мелкую блондинку, что я несколько раз видел в компании с Аней. Я хочу написать этой Соне Трофимовой. Задать прямой вопрос: не знает ли она, где Аня? Но стоит взглянуть на последнее опубликованное фото, как потребность в этом отпадает. Трофимова два часа назад сделала селфи на фоне какого-то моста с подписью: «Жаль, что поезд домой вечером. Питер – любовь». Боль в висках уже не просто пульсирует, а грозится разломить черепушку. В груди оседает мерзкое чувство страха. Часть меня отчаянно не хочет принимать происходящее за реальность. На хрен мне такая реальность? А другая осознает: ничего хорошего не жди. Кажется, кошмар

только начинается…

ГЛАВА 49

Мне еще никогда так не хотелось спать. Чтобы сил не было даже перевернуться на другой бок. Ноги, руки, голова словно из свинца. И мои мозги, похоже, из него же. Я с трудом открываю глаза, перед ними все плывет. Я даже не понимаю, что происходит. Почему вместо гостиничных обоев в полоску или татуировки стрелы на спине Тима я вижу кирпичную стену? И почему такой тусклый свет? В нашем номере было не так.

Но всего через секунду в голову стремительно врываются жуткие воспоминания. Полина. Разговор. Ее машина. Кофе… Боже, какая же я идиотка! Издаю стон. Хочу дернуться, но боль обжигает запястья. Это помогает проснуться окончательно и сфокусировать взгляд. Осматриваю себя. Одежда на мне, обувь тоже, ноги упираются в стену с железной сеткой, сама я лежу на какой-то подстилке, кинутой на деревянные ящики.

Я хочу сесть, но руки не дают это сделать. Поднимаю взгляд – мои запястья обвиты пластмассовыми хомутами, что привязаны к трубе над моей головой.

– Анечка… – слышу свое имя, произнесенное нараспев, и замираю. – Проснулась, овечка.