— Потому что слова старой женщины легко объявить памятью, обидой или деревенским страхом. А дневник, если он тот самый, скажет почерком Наяры.

Я не знала, что страшнее: услышать правду чужими словами или увидеть её собственной рукой женщины, чьё тело стало моим.

Часы в коридоре ударили ещё раз.

Уже одиноким ударом. Не как зов, а как предупреждение: хватит стоять.

Я взяла фонарь со стола.

— Марта, журнал. Тимон, инструменты. Агата...

— Я иду, — сказала она.

— Я хотела попросить вас остаться с людьми.

— Людей я уже рассадила, накормила и предупредила, что за лишние вопросы будут чистить картошку до следующей зимы. А теперь я иду смотреть на комнату, из-за которой у нас три года станция хромает, как старый табурет.

— Агата...

— Не спорьте, Наяра. Когда дневник ждёт хозяйку, буфетчица имеет право узнать, во что опять влипла кухня.

Тимон поднял палец.

— Справедливости ради, кухня у нас влипает первой. Иногда даже раньше кассы.

— Клеш, ты идёшь как носильщик или как лишний звук?

— Как человек с инструментами и богатым внутренним страхом.

Остен приблизился к нам.

— Пойдём в узком составе. Наяра, я, Марта, Тимон, Агата. Рен останется у зала. Никого в коридор не пускать.

— А Милена? — спросила я.

Милена сама ответила:

— Я подожду здесь. Если дверь откроется, она откроется не для меня.

В её голосе не было обиды. Только знание. И от этого становилось тревожнее.

Мы пошли к дальнему коридору.

Зал ожидания остался позади: шум людей, потрескивание печей, запах горячей каши, мокрой шерсти, свежих дров, усталого человеческого тепла. С каждым шагом всё это отступало, а впереди становился сильнее другой запах — сухого дерева, старой бумаги, холодного металла и грозы, которая всё никак не решится ударить.

Коридор под часами был узким. Днём он казался просто запущенным: панели потемнели, фонари коптили, в углах лежала пыль. Теперь же, после удара механизма, стены выглядели почти торжественно. Как если бы станция много лет держала эту часть себя закрытой, а теперь сама устала от тайн.

Часы над дверью комнаты смотрителя шли.

Не ровно. Стрелка двигалась рывками, иногда задерживалась, потом догоняла саму себя. Циферблат был старый, с трещиной от верхнего края до центра. Под стеклом лежала тонкая пыль, но стрелки всё равно пробивались через время, которое их удерживало.

— Они не шли три года, — сказала Злата Корень за нашими спинами.

Я обернулась.

Она всё-таки пришла. Стояла в начале коридора, не приближаясь, с руками, сложенными на груди. Лицо бледное, но решительное.

Остен хотел возразить. Я успела увидеть это по напряжению его плеч.

— Пусть останется, — сказала я. — Это комната её мужа.

— Это место проверки, — ответил он.

— И место её боли. Она не войдёт, если станция не пустит. Но стоять в коридоре имеет право.

Злата подняла подбородок.

Остен перевёл дыхание, потом коротко кивнул.

— У порога.

— Мне хватит, — сказала Злата.

Мы подошли к двери.

Она была такой же, как в прошлый раз: тёмное дерево, медная ручка, замочная скважина, вокруг которой будто собирался воздух. Никакой печати. Никакой цепи. Просто дверь, которая три года не считала нужным впускать живых.

Я достала связку ключей.

Тот самый ключ от комнаты смотрителя, который прежде повернулся только наполовину, стал тёплым ещё в ладони. Я вставила его в скважину. Металл вошёл без сопротивления.

— Наяра Локс, назначенная хозяйка Последней станции, — сказала я.

Голос прозвучал увереннее, чем я себя чувствовала.

Замок не сдвинулся.

Часы над дверью сделали два быстрых удара, словно возмущённо поправили меня.

Агата нахмурилась.

— Ну и что ей опять не так?

Марта открыла журнал.

— На доске было: дневник ждёт хозяйку. Не назначенную.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

Хозяйка.

Не должность. Не распоряжение Крамма. Не временная бумага. Станция уже однажды написала: «Хозяйка внесла порядок». Но здесь, у комнаты смотрителя, ей этого оказалось мало.

Остен стоял рядом и не вмешивался. Я понимала, что он тоже слушает — не только дверь, но меня. Ждёт, что именно я скажу, когда нельзя спрятаться за чужим назначением.

Я положила ладонь на дверь.

Дерево под пальцами было тёплым. Не как живая кожа, нет. Скорее как печь после погасшего огня, где тепло ещё осталось в глубине.