В итоге вниз пошли четверо: Остен первым, за ним я, потом Марта с журналом и Тимон с инструментами. Рен остался наверху у люка. Остен был против моего участия ровно до того момента, пока я не напомнила, что станция открылась после моей записи как хозяйки. Он не согласился вслух, но отступил на шаг, и я сочла это победой. Небольшой. Холодной. Но победой.

Лестница под платформой оказалась длиннее, чем выглядела сверху.

С каждым шагом шум зала отдалялся. Вместо него появлялся другой звук: звон монет, шорох старых механизмов, глубокое дыхание камня. Стены были влажными, но не ледяными. Здесь сохранялось странное тепло, такое же, как под кассовой доской. Свет фонарей скользил по медным полосам и отражался в них тонкими линиями.

— Это старый расчётный ход, — сказал Остен, осматривая стены. — Такие строили до нынешней системы учёта. Деньги по желобам уходили в накопитель под платформой. Смотритель сверял сумму по кассовой книге и отправлял сборы дальше с охраняемым рейсом.

— Почему его нет на карте?

— Потому что карта неполная. Или потому что кто-то убрал эти сведения.

— Крамм?

— Возможно.

Он всё ещё не бросался обвинять. Но слово «возможно» теперь звучало иначе. Уже не как стена, а как приоткрытая дверь.

Лестница закончилась небольшой площадкой. Дальше шёл низкий коридор с двумя ответвлениями. Слева — узкая деревянная дверь, обитая медью. Справа — тёмный проход, уходящий под рельсы. На полу лежали монеты.

Много.

Не горы сокровищ, конечно. Не сказочное богатство. Просто россыпь повседневных денег: медные кружки, серебряные монеты, редкие более крупные, потемневшие, частью втоптанные в пыль. Они лежали вдоль стены, словно их годами высыпали из желоба, а потом кто-то сгребал большую часть дальше. То, что осталось, было не кладом, а следом.

Моя злость стала твёрже.

— Значит, касса действительно работала, — сказала я. — Люди платили, книга могла принимать деньги, а потом всё уходило сюда.

Марта присела и подняла одну монету через платок.

— Старая чеканка. Ещё до прошлого зимнего сезона.

— То есть это не вчера началось.

— Нет.

Тимон провёл фонарём по полу.

— Смотрите.

У стены виднелся широкий деревянный короб. Тот самый накопитель, вероятно. Его крышка была открыта. Внутри пусто. На дне — следы чёрной крошки и царапины от совка или лопатки.

— Отсюда забирали, — сказал он.

— Через какой выход? — спросила я.

Тимон направил свет вправо.

Тёмный проход под рельсы.

— Скорее всего, туда.

Остен подошёл к проходу, осветил первые шаги. На стене там были старые знаки. Не такие, как на расписании, но родственные: линии путей, стрелки, узловые метки. Некоторые перечёркнуты свежими царапинами. Не временем. Чьей-то рукой.

— Это не просто хранилище, — сказал он.

— А что?

— Служебный тоннель.

— Куда он ведёт?

— Его не должно быть здесь.

Марта раскрыла карту, сверяясь прямо на ходу.

— Под первой платформой ничего нет. На карте после кассы сразу основание путей и опорная стена.

— Значит, карта врёт, — сказал Тимон.

— Или показывает только то, что разрешили видеть, — добавил Остен.

Я посмотрела в тёмный проход. Оттуда тянуло не холодом, а движением. Слабым, едва уловимым потоком воздуха, который приносил запах снега, железа и далёкого дыма. Где-то далеко, очень далеко, звякнула ещё одна монета.

— Туда уходили деньги, — сказала я.

— И не только деньги, — ответил Остен.

Я обернулась.

Он стоял у стены, где фонарь высветил полосу царапин. Сначала они казались беспорядочными, но потом я увидела: это были отметки. Даты или номера. Рядом — маленькие вбитые скобы, к которым можно было крепить бирки.

Тимон подошёл ближе и побледнел.

— Багажные номера.

— Вы уверены?

— Я с ними полжизни работаю. Вот тут формат третьего вагона. А здесь грузовая серия. И вот... — Он провёл пальцем рядом с одной царапиной, не касаясь. — Это метка живой пломбы.

Марта закрыла журнал, прижав его к груди.

— Тайные рейсы.

Слово прозвучало так тихо, что коридор всё равно его услышал. Медные полосы на стенах отозвались слабым дрожанием.

Остен посветил дальше. В глубине прохода виднелась развилка. Над одной аркой висела старая деревянная табличка. Буквы на ней почти стёрлись, но одно слово ещё читалось.

«Северный».

Над второй аркой таблички не было. Зато на камне мелом или белой пылью был нарисован знак: крылатое колесо без верхней половины. Сломанный путь.

Я вспомнила исчезнувший третий вагон. Багажные бирки. Письмо Эрика. Борея, который ушёл на третью платформу. Наяру, которая закрылась в комнате смотрителя, нашла что-то и велела закрыть багажную линию. Крамма, который отправил меня сюда с почти ласковой уверенностью, что станция справится со мной сама.

Кража денег действительно была только верхушкой.