Остен достал ревизорскую пластину, приложил к тёмной точке. Ничего не произошло.

— Не ревизорский доступ, — сказал он.

— Смотрительский? — спросила Марта.

— Вероятно.

Я достала связку ключей. После ночи и утра она стала тяжелее, хотя ключей на ней было столько же. Сначала маленький — нет. Плоский от багажной — нет. Длинный — вошёл, но не повернулся. Ключ с зелёным камешком, который открывал мой сундук и ночной вагон, даже не пожелал входить.

— У Борея был второй ключ от кассы, — сказала я. — И, возможно, ключ от этого люка.

— Он исчез с ним, — сказала Марта.

Остен повернулся к Тимону.

— Можно открыть без ключа?

— Можно всё. Вопрос, кто потом будет собирать платформу по кускам.

— Без повреждений.

— Тогда нужен звук.

Я вспомнила монету в кассе.

— Монета?

— Не простая. Та, что уже прошла по желобу.

— Она внизу.

— Вот именно.

Мы стояли над люком, под которым могла лежать исчезнувшая выручка, ревизорская монета, старый ход и, возможно, часть ответов на исчезновение Борея. Но открыть его было нечем.

— Попробуем иначе, — сказала я.

Остен чуть повернул голову.

— Как?

— Станция принимает записи. Касса приняла мою первую запись. Книга указала «изъято». Расписание подтверждало Пахома. Может, люку нужен не ключ, а основание.

— Основание?

— Документ.

Я достала журнал, который Марта предусмотрительно взяла с собой, и на чистом листе написала:

«Осмотр первой платформы по делу об исчезновении кассовой выручки. Обнаружен предполагаемый доступ к старому расчётному ходу. Присутствуют: Наяра Локс, королевский ревизор Остен Грай, Марта Сквозняк, Тимон Клеш, стражник Рен».

Подумала и добавила:

«Прошу станцию открыть ход для проверки».

Тимон вытянул шею.

— Прошу?

— А что? Приказывать ей пока не всегда полезно.

— Прежняя Локс не просила.

— Прежняя Локс сейчас под обвинением.

Остен взял у меня перо.

— Нужно подтверждение ревизора.

Он расписался ниже. Почерк действительно был таким, каким я запомнила по отчёту: ровным, сильным, без лишних завитков. Потом Марта поставила подпись свидетеля. Тимон, поворчав, нарисовал свой знак: «Т. Клеш, багаж». Рен оставил короткую отметку стражи.

Лист стал тяжелее в руках.

Я положила его на центр люка.

Некоторое время ничего не происходило.

Снег падал на бумагу, но не таял. Ветер шевелил край листа. Где-то у здания хлопнула дверь, и из зала донёсся голос Агаты, объясняющей кому-то, что стол находок — это не ярмарка и не бесплатная удача.

Потом под платформой звякнула монета.

Один раз.

Второй.

Третий.

Тёмная точка у края люка загорелась янтарным светом. Лист с нашей записью втянуло в доски, словно вода в песок. Линии квадрата проявились глубже, снег по ним осыпался, и люк с тяжёлым вздохом приподнялся.

Изнутри потянуло тёплой сыростью.

— Открыла, — сказал Тимон с благоговением и опаской одновременно. — Вот же упрямая красавица.

— Кого вы сейчас назвали красавицей? — спросила я.

— Станцию. Но если Агата спросит, я говорил о ней.

Марта опустила фонарь в открывшийся проём.

Вниз уходила узкая лестница. Каменная. Ступени были стёрты, по краям покрыты тёмным налётом. Стены под платформой обиты медными полосами, по которым временами пробегали слабые искры. Не огонь — скорее память света. Снизу доносился звон: не один, а множество маленьких звуков, как если бы в темноте кто-то пересыпал монеты из ладони в ладонь.

— Деньги там, — прошептала я.

— Или то, что от них осталось, — сказал Остен.

Он взял фонарь.

— Сначала я.

— Почему?

— Потому что это может быть ловушка.

— Тогда тем более не стоит идти одному.

— Я не спрашивал разрешения.

— А я не давала согласия остаться наверху.

Мы столкнулись взглядами — и на этот раз я всё-таки подумала именно это слово, хотя сама недавно зарекалась. Не дуэль. Нет. Скорее, спор двух людей на узкой лестнице, где каждый уверен, что другой мешает выжить.

— Госпожа Локс, — сказал Остен, — если с вами что-то случится, станцию закроют к вечеру.

— Если с вами что-то случится, её закроют ещё быстрее и повесят всё на меня.

Тимон кашлянул.

— У обоих доводы неприятно здравые. Может, я первый?

— Нет, — одновременно сказали мы с Остеном.

Тимон поднял руки.

— Как скажете. Я человек мирный, в тёмные дыры не навязываюсь.