Остен подошёл ближе, но не настолько, чтобы это выглядело личным. Только рабочим. И всё же от его присутствия воздух менялся. Наверное, потому что он был первым человеком здесь, чьё недоверие не унижало, а заставляло собраться.

— Временный союз, — сказал он.

— Звучит как договор с человеком, который вчера собирался закрыть мою станцию.

— Я всё ещё могу её закрыть.

— Очень романтичное начало союза.

Он впервые за всё время почти улыбнулся. Не улыбнулся — это было бы слишком щедро для Остена Грая. Но в серых глазах мелькнуло что-то живое, короткое, упрямое, и от этого у меня почему-то стало теплее, чем от шали.

— Вы отвечаете за станцию, — сказал он. — За людей, кассу, багаж, расписание, порядок и всё, что позволит ей работать без новых происшествий. Я отвечаю за расследование: тоннель, печати, тайные рейсы, связь с центральными отчётами. Мы обмениваемся сведениями, но наружу выдаём только то, что безопасно.

— А если я найду что-то раньше вас?

— Сообщаете мне.

— А если вы найдёте?

— Сообщаю вам.

— Без красивых пропусков «в интересах следствия»?

— Без намеренных пропусков.

— Остен, это не одно и то же.

Он услышал имя.

Я тоже услышала.

Оно вырвалось без титула, без «ваша светлость», без защитной официальности. После бессонной ночи, кассы, люка, тоннеля и его голоса под землёй формальности на секунду соскользнули. В зале никто не ахнул — слава всем станционным фонарям, большинство было занято находками. Но Марта, кажется, заметила. Агата точно заметила, хотя делала вид, что ругается с Федей из-за мокрой тряпки.

Остен не поправил.

— Без намеренных пропусков, Наяра, — сказал он.

Теперь уже я услышала чужое имя иначе.

До этого «Наяра» в чужих устах было обвинением, ярлыком, раздражением. У Остена оно прозвучало не мягко, но лично. И от этого стало неуютно. Потому что я не Наяра. Я Таисия Рель, которая держится за чужую судьбу обеими руками и боится однажды забыть, где заканчивается выживание и начинается ложь.

— Хорошо, — сказала я. — Но есть условие.

— Какое?

— Люди станции не должны чувствовать, что от них снова скрывают всё. Мы не объявляем про тоннель на площади, но бытовую часть делаем открыто: касса, стол находок, долги, крыша, ключи, работа. Если люди начнут думать, что мы с вами заперлись и что-то делим под платформой, к вечеру слухи сделают за Крамма половину работы.

— Согласен.

Так просто?

Я, кажется, даже моргнула.

— Вы согласны?

— Вы правы.

Очень опасный мужчина. Сначала держит тебя под подозрением, потом не спорит там, где мог бы спорить из гордости. С такими трудно. С ними нельзя удобно злиться.

— Тогда первое открытое действие, — сказала я. — Возвращаем деньги.

— Какие деньги? — спросил Тимон.

— Те, что остались под платформой. Не всё ушло дальше. Там были монеты на полу и в коробе следы. Мы составим акт, поднимем найденное, внесём в кассовую книгу. Люди должны увидеть: станция не только забирает, она возвращает, если её правильно спросить.

Остен кивнул.

— Разумно. Но поднимать будем только то, что лежит в расчётном хранилище. В тоннель без подготовки не идём.

— Согласна.

— И у люка ставим охрану.

— Рен?

— Рен и один местный, которому доверяет станция.

— Марта?

— Марта нужна у расписания, — сказала я. — Тимон — у багажа. Агата — у людей. Селма — у кассы. Пахома нельзя. Злата...

Злата услышала своё имя и подошла ближе.

— Я посижу у люка, — сказала она.

— Нет, — сразу произнес Остен.

Злата выдержала его взгляд.

— Мой муж ушёл через станцию, которую все боялись спрашивать. Я не пойду в тоннель. Я просто посижу у люка и буду видеть, кто к нему подходит. Люди мне поверят быстрее, чем вашему стражнику.

Остен хотел отказать. Я видела это по тому, как он едва заметно напрягся. Но потом он перевёл внимание на меня.

Снова выбор, хозяйка.

— Злата будет у люка днём, — сказала я. — Рядом с Реном. Ночью — Рен и второй стражник. Каждые два часа Марта вносит отметку в журнал.

— Принято, — сказала Марта.

Главная доска расписания над кассой неожиданно щёлкнула.

На ней появилась короткая строка:

«Доступ ограничен. Хозяйка внесла порядок».

Я выдохнула.

— Спасибо.

— С доской не надо разговаривать при людях, — пробормотал Тимон. — Она потом важничает.

— Пусть важничает, если помогает.

Агата из буфета крикнула:

— Если доска начнёт просить отдельную кружку, платить будете из своих!

И зал впервые за день ответил не шёпотом, не испугом, а нервным смешком.

Это было мало. Очень мало. Но после тоннеля для тех, кого не было, даже такой смешок казался возвращением воздуха.

День распался на работу.