Остен тоже услышал в словах Агаты больше, чем обвинение. Его лицо оставалось сдержанным, но взгляд потемнел.

— Имена всех, кто пострадал после вопросов, внесите в отдельный список, — сказал он. — С датами, если помните. С обстоятельствами. Это войдёт в мой отчёт.

Агата прищурилась.

— В отчёт о закрытии?

— В отчёт о проверке.

— Это разные вещи?

— Да.

Она некоторое время изучала его, потом кивнула.

— Тогда я вспомню. И не я одна.

Станция снова сделала короткий звук. Не скрип. Скорее, деревянное облегчение. Очень слабое, но я услышала. Может, потому что уже начала различать её реакции. Или потому что отчаянно хотела верить: это место не только пугает, но и ждёт, когда кто-то наконец перестанет списывать всё на проклятия.

— Желоб нужно вскрывать дальше, — сказал Тимон. — В кассе мы много не увидим. Он уходит под стену к платформе.

— К первой? — уточнила я.

— Судя по наклону — да.

— Значит, идём туда.

Остен сразу возразил:

— Не все. Чем меньше людей знает точное место хода, тем лучше.

Пахом, стоявший у двери, напрягся.

— Я должен быть. Я сторож.

— Вы временно отстранены от ключей грузового двора, — сказал Остен. — И пока остаётесь свидетелем по делу о пропавших вещах.

Пахом сжал губы так, что они побелели.

— Я всё сказал в списке.

— Проверим.

Вот теперь я поняла, почему Агата сказала, что мир у Остена чинится приказами. Он произносил такие слова без злорадства, но после них спорить становилось трудно. Не невозможно — я уже чувствовала, что с ним спорить придётся часто, — но трудно.

В итоге к первой платформе пошли пятеро: я, Остен, Марта, Тимон и один из стражников Остена, молчаливый широкоплечий мужчина по имени Рен. Агата хотела пойти тоже, но я попросила её остаться в зале.

— Мне нужно, чтобы кто-то не дал людям разобрать стол находок и не позволил Пахому внезапно вспомнить срочные дела.

— То есть я теперь сторож? — спросила она.

— Вы — человек, которого здесь боятся больше пустой кассы.

Агата подумала.

— Ладно. Убедили.

Тимон хмыкнул:

— Осторожнее, госпожа Локс. Похвала Агате может испортить её характер.

— Мой характер испортился раньше твоего первого чемодана, Клеш. И пережил это с достоинством.

Мы вышли на первую платформу.

День разгорелся, если слово «разгорелся» вообще можно было применить к северному утру. Небо оставалось низким, серым, снег падал мелко и упрямо. Фонари погасли, но казались настороженными даже без огня. Рельсы уходили в белизну, а вдоль края платформы тянулась цепь, которую ночью мы почти не замечали.

Под ногами доски скрипели. После кассы я слышала каждый звук острее обычного: стук каблуков Марты, тяжёлые шаги Рена, лёгкое позвякивание инструментов в ящике Тимона, ровное дыхание Остена. Я сама шла медленнее, чем хотела, не из-за усталости — хотя она никуда не делась, — а потому что пыталась почувствовать: где пол теплее, где звук другой, где станция прячет ход.

— От кассы желоб шёл сюда, — сказал Тимон, остановившись возле третьего столба с потухшим фонарём. — Если старое хранилище было под платформой, доступ должен быть где-то рядом с кассовой стеной и путевым краем.

— Почему под платформой?

— Удобно. Деньги из кассы уходят по желобу вниз, потом в закрытую камеру. Оттуда смотритель забирает сборы и сверяет с книгой. Так делали на старых узлах, где боялись нападений на кассу.

— А если кто-то изменил путь?

— Тогда деньги уходят не в хранилище, а куда ему велели.

— Кто мог велеть?

Тимон посмотрел на доски под ногами.

— Тот, у кого был доступ к старым правилам станции.

Комната смотрителя. Книга Борея. Документы, которые Наяра забрала три недели назад. Или Крамм, который слишком хорошо знал, куда отправить меня умирать от хозяйственного чуда.

Остен шёл рядом молча. Я чувствовала, как он не перебивает, но слушает. Не только нас — платформу тоже. В этом он отличался от Крамма. Крамм видел в станции повод для приговора. Остен, даже собираясь закрыть путь, всё равно проверял, как она устроена.

— Здесь, — сказала Марта.

Она стояла у края платформы, где доски образовывали почти незаметный квадрат. Снег забился в щели, но линии отличались от остальных: ровнее, глубже. Рядом с квадратом на доске виднелась тёмная точка, словно кто-то много лет касался этого места металлическим наконечником.

Тимон присел.

— Люк.

— Почему его не замечали раньше? — спросила я.

— Потому что если не знаешь, где искать, он выглядит как ремонтная заплата. А у нас вся платформа похожа на ремонтную заплату.

Он расчистил снег, провёл инструментом по краю. Доски не поддались.

— Заперт.