— Я бы, конечно, гордо обиделся, но в данном случае поддержу вашу светлость. У тоннеля голос приятный, а намерения сомнительные.

Я не хотела признавать, что они правы.

Тело просило идти вперёд. Не героически, нет. Скорее упрямо, до глупости. Там, за развилкой, могли быть ответы: об Эрике, о третьем вагоне, о Борее, о том, что сделала настоящая Наяра и почему Крамм так хотел отправить меня именно сюда. Но каждый ответ в этом месте был прикреплён к механизму, который мог закрыться за спиной. А я уже однажды проснулась там, где не должна была быть. Повторять такой опыт в подземном тоннеле не входило в мои планы, если планы у меня вообще ещё оставались.

— Хорошо, — сказала я, и это слово далось труднее, чем спор. — Но мы не просто уйдём наверх и сделаем вид, что ничего не нашли.

Остен задержал на мне внимание. Не мягко, но уже без прежнего слепого подозрения.

— Никто не собирается делать вид.

— Тогда фиксируем всё здесь. Сейчас. Пока станция снова не передумала.

Марта сразу открыла журнал.

— Диктуйте.

Я обернулась к стене, где надпись почти исчезла, и начала говорить, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Под первой платформой обнаружен служебный тоннель, не нанесённый на карту. У развилки — два направления. Первое отмечено табличкой «Северный». Второе без таблички, со знаком сломанного колеса. На стене проявилась строка: «Рейс без записи. Отправление состоялось». Перед этим из глубины слышался стук колёс и детский смех.

Марта записывала быстро, ровно, без лишних вопросов. Тимон поднял фонарь выше, освещая стены. Остен, кажется, понял мой замысел без пояснений. Он подошёл к развилке не ближе чем на безопасное расстояние и стал осматривать камень, пол, медные полосы, старые скобы.

— Здесь были бирки, — сказал он.

— Багажные? — спросила я.

Тимон присел рядом, прищурился.

— Не только. Вот это багажные, да. Видите двойную царапину? Так крепят метку на груз, который идёт без владельца. А вот это... — Он провёл пальцем над стеной, не касаясь. — Пассажирские отметки.

— Но без имён?

— Тут не было имён. Только номера.

Марта остановила перо.

— Пассажиров проводили как груз?

От этой фразы по коже прошёл холод, не имеющий отношения к подземной сырости.

Остен ничего не сказал, но его лицо стало таким, что мне впервые по-настоящему стало страшно не перед ним, а за него. Потому что человек может жить с мыслью, что брат погиб. Может жить с надеждой, что тот всё же где-то жив. Но хуже всего — понять, что его могли провести через станцию как запись без имени, как номер на стене, как вещь, которую удобно не искать.

— Марта, запишите, — сказал он наконец. — На стене обнаружены следы крепления пассажирских и багажных отметок без имён. Вероятная схема: перевозка вне официального расписания.

— Вероятная? — спросила я.

— Пока да.

— Здесь слова «рейс без записи» горели на камне.

— Слова станции — указание. Доказательство — то, что можно предъявить тому, кто будет отрицать.

Вот за это я могла бы его возненавидеть и зауважать одновременно.

Я хотела крикнуть, что станция уже показала достаточно. Он думал о том, как не дать Крамму или кому-то в столице разорвать всё на красивые бумажные клочки. Его холодность оказалась не только недоверием. Это была привычка доводить правду до формы, которую нельзя легко выбросить.

— Тогда собираем доказательства, — сказала я.

Тимон поднял один из сломанных фонарей, лежавших у стены. Я раньше не заметила их в полумраке: три маленьких путевых фонаря с треснувшими стёклами и погнутыми ручками. Внутри каждого вместо огня чернел сухой налёт.

— Такие выдавали сопровождающим тайных грузов, — сказал он. — Не станционные. Южная работа. Дешёвая, но с умной оправой: светит только тому, кто знает путь.

— Откуда вы это знаете?

Тимон скривился.

— Я не всю жизнь был примерным носильщиком. В молодости таскал багаж на узлах, где половина рейсов шла по документам, а вторая половина — по договорённостям. Фонари похожие.

Остен принял один фонарь через платок и осмотрел донце.

— Печать мастерской стерта.

— Не стерта, — сказала Марта, наклоняясь. — Срезана.

Она была права. На металле виднелся ровный шрам, там, где должна была стоять метка изготовителя.

— Значит, кто-то убирал происхождение, — сказала я.

— И делал это не в спешке, — добавил Остен.

Дальше мы нашли обрывки бирок. Некоторые были обычные, с номерами. Другие — странные: на плотной бумаге, без имени, без станции отправления, только ряд маленьких отверстий по краю и короткие отметки: «прошёл», «переведён», «не учитывать». Один обрывок был свежим по сравнению с остальными. Бумага ещё не успела потемнеть от сырости.

Я подняла его двумя пальцами через край рукава.

«Группа семь. Мест нет. Провести стоя».