— Для полной починки станции — да. Для доказательства необходимости — достаточно.

— Вы правда так думаете?

— Я не даю сроков, в которые не верю.

— Крамм дал месяц.

— Крамм дал вам верёвку такой длины, чтобы вы успели запутаться.

Я застыла.

Он не поднял головы от бумаг.

— Вы сами сказали: он отправил вас сюда охотно.

— И вы с ним не согласны?

— Я не делаю выводы из чужой охоты.

У меня появилось странное желание улыбнуться. Не потому, что стало легче. Просто в нём обнаружился не союзник, нет, но трещина в общей стене. Остен Грай не приехал спасать меня. Он приехал проверять. Закрывать, если нужно. Но он не был карманным ножом Крамма.

Это уже что-то.

— Почему вы уверены, что я опасна? — спросила я.

Он наконец поднял глаза.

— Потому что после каждого вашего появления на Последней станции что-то исчезает.

Справедливо. Ужасно, но справедливо.

— Три недели назад Наяра приезжала сюда, забрала документы из комнаты смотрителя, закрыла багажную линию и уехала, — сказала я. — Потом случилось крушение на центральном узле. Третий вагон исчез. Теперь я вернулась, и в первую ночь пришёл багажный вагон с украденными вещами и печатью вашего брата. Вы видите цепь. Я тоже. Разница в том, что я не помню звенья между ними.

— Удобно.

— Невыносимо.

Слово сорвалось само. Не громко, не красиво, зато из самого горла.

Остен задержал на мне внимание.

— Что именно?

Я могла бы снова спрятаться за иронией. Сказать, что неудобно проснуться обвиняемой, когда у тебя нет даже приличного путеводителя по чужой жизни. Но перед этим человеком шутки превращались в дым. Он не мешал ими дышать, он их просто не считал доказательствами.

— Невыносимо знать, что все вокруг считают тебя виновной, а ты даже не понимаешь, какой была женщина, чьё имя носишь, — сказала я. — Невыносимо ловить каждое чужое слово, чтобы не выдать провал в памяти. Невыносимо видеть вещи детей из третьего вагона и не иметь права пообещать, что я их найду, потому что станция слышит обещания. И невыносимо, что единственное, что я могу делать сейчас, — это списки, ключи, касса и журнал. Но именно это я и буду делать.

Он молчал.

За окном падал снег. В зале Агата ругалась с Федей из-за мокрых дров. Тимон убеждал шляпную коробку, что побег через буфет — плохой выбор. Марта у главной доски сверяла строки расписания, которые на сегодня, к счастью, выглядели пустыми.

Остен положил на стол письмо Эрика.

— Мой брат тоже начал со списков, — сказал он.

Я не ожидала этого.

— Что он искал?

— Расхождения. Грузы, которые уходили с одной станции и не приходили на другую. Пассажиров, чьи билеты отмечались, но сами люди потом исчезали из журналов. Платформы, которые открывались без вызова.

— Людей всё-таки перевозили?

— Возможно.

Он произнёс это с такой сдержанностью, что я поняла: за этим «возможно» стоит всё, чего он боится.

— Эрик был ревизором?

— Нет. Упрямым младшим братом, которому не нравилось, что я вижу в путях угрозу, а он — шанс для северных деревень.

Впервые в его голосе появилась живая нота. Слабая, скрытая, но живая.

— Он хотел восстановить станцию?

— Он хотел доказать, что закрывать путь нельзя. Что без него северные деревни окажутся отрезаны.

— А вы?

— Я хотел, чтобы он перестал ездить один.

Мы оба не сразу продолжили разговор.

Потом Остен убрал письмо обратно в коробку.

— Покажите кассу ещё раз.

— Сейчас?

— Да.

Мы поднялись.

Касса находилась в двух шагах от стола, дверь была закрыта. Селма сидела на лавке рядом и держала ключ на цепочке. При виде нас она сразу встала.

— Никто не входил, — сказала она.

— Ключ у вас? — спросил Остен.

— Да.

Она показала цепочку. Ключ висел на месте.

— Дверь открывали?

— Нет. Как ваша светлость велели.

Остен кивнул мне.

— Откройте вместе с ней.

Селма вставила ключ в замок. Дверь открылась.

Внутри всё выглядело так же: стол, кассовая книга, чернильница, внутренний ящик. Только воздух был холоднее, чем должен быть в закрытой комнате. Я почувствовала это сразу, даже до того, как Селма подошла к ящику.

Она вставила ключ.

Повернула.

Выдвинула.

И побледнела.

Я уже знала, что увижу, прежде чем заглянула внутрь.

Ящик был пуст.

Четырнадцать серебряных и восемь медных исчезли.

Селма зажала рот ладонью. За дверью ахнула Марта. Тимон выругался себе под нос, но так, чтобы Агата не услышала и не добавила ему за выражения. Остен ничего не сказал.

Вот от этого и стало хуже.

Я медленно обернулась к нему.

— Выручка была здесь. При вас. Записана в книге.