- Я буду жаловаться в профсоюз коллекторов! Не подходите! – верещу я, прилипая всем телом к столу и обнимая его.
Еще и за ножку стола для надежности обвиваю ногами.
- А такой есть? – с сомнением интересуется Демьян.
- Я найду! Не им, так президенту пожалуюсь! Или в прокуратуру!
- Неплохо. У меня как раз отец прокурор, могу лично доставить. Заодно расскажешь ему про свои махинации. А сама что напишешь в заявлении? Что я тебя разводиться принуждаю?
- Что вы меня похитили и… и… похабные словечки говорили и… и баловались! Что умертвить меня пытаетесь!
- Если доживешь, обязательно пожалуешься, - скалится Демьян.
Я пищу от страха. И с другой стороны вдруг мне вторит огромный громила Бурдюк. Глядя на меня, он испуганно блеет:
- А если она маме пожалуется? Скажет, что я баловался!
- Никому она ничего не скажет.
- Скажу! – хватаюсь я за эту надежду, как за соломинку, - Ох-х я такое-е-е расскажу про тебя! Скажу, что баловался, что плохо себя вел!
- Ы-ы-ы!!! – тут же начинает кукситься он.
- Так, хватит! – рявкает Мансуров, - Что за феерически идиотский день?! Мы в ЗАГС едем, поняла? Никто тебя не тронет. Пошли уже. Убедишься, что я говорю правду, и покончим с этим.
Покончим?! Он сказал покончим??!
- Никуда я не пойду! – мотаю головой так, что в шее щелкает.
И стол обнимаю еще крепче. Для надежности.
Демьян хлопает себя по лбу ладонью и растирает лицо. Кажется, он еле сдерживается. Еще и Бурдюк нет-нет да все равно тоненько подвывает, добавляя абсурда происходящему.
Чтобы еще больше противника психологически подавить, я встречаюсь с Бурдюком взглядом и корчу ему страшную рожу.
Детина, который шире меня раза в два, издает бульк и поспешно отворачивается.
- Она дразнится! – жалуется он.
- Ябеда! – ахаю я от такого предательства.
- Так, - Демьян издает настолько низкий гортанный рык, что я вся съеживаюсь и смотрю затравленно на него.
Стараюсь еще глаза как можно больше и невиннее сделать, чтобы сердце маньячины точно дрогнуло.
- Шалтай, бери девку и поехали, - рявкает он второму рослому амбалу.
До этого он почти все время молча наблюдал за происходящим и лишь сейчас выступил вперед. Морда суровая, со шрамами, и глаза жуткие! Такого скорченной рожицей не напугаешь.
- Вставай, - командует он, наклоняясь ко мне.
Я втягиваю голову в плечи, но все равно отрицательно мотаю головой из стороны в сторону. Не верю я в сказочки про ЗАГС! Сейчас отвезут меня в свою коллекторскую или маньячную и все! Раз подпись мою украсть не удалось, значит, органы мои драгоценные заберут! Печень мою, селезеночку…
Я всхлипываю. Сколько еще не выпито и не съедено! Не прожито! И черт меня дернул выйти сегодня за шоколадкой в магазин. Сидела бы дома, грызла сухари ванильные, прошлогодние, а теперь…
Шалтай замахивается, но холодный голос осекает:
- Без рукоприкладства. В машину ее тащи.
Мансуров выходит, следом за ним трусцой убегает Бурдюк. Мы остаемся наедине с настоящим маньячиной и у меня сердце холодеет до самого гастрита.
- Не надо, дядя, - робко умоляю я. – Не губите, я еще молодая. Жить хочу-у-у.
Я разражаюсь плачем, а Шалтай сплевывает на пол.
- Тьфу ты, развела тут драму. И чего Мансур с тобой возится, давно бы ствол под кадык и ноль проблем.
- У меня нет кадыка-а-а, - реву я в голос.
- Эх, бабы… и кадыка-то у вас нет, толком не шуганешь. Все через пень-колоду, - заканчивает философски Шалтай.
А потом вдруг разом подхватывает меня и тащит к выходу. Ревущую и в обнимку со столом.
Глава 4
- Может стол отпустишь уже? Тесно так-то, - с осуждением бормочет Бурдюк.
Отодрать меня от стола они не смогли даже вдвоем с Шалтаем. Не зря я все-таки на танцы в детстве ходила! Пусть я и тощая, но жилистая, как говорил мой дед.
На заднем сиденье, где сидим мы с Бурдюком, места и правда не особо много, хоть и едем мы в новороченном внедорожнике. Детина на всякий случай держится от меня подальше, но он слишком широкий для таких маневров. Так что я без труда дергаю стол на себя. Получив металлической ножкой по голени, Бурдюк больше не возмущается. Только сопит обиженно всю дорогу.