— Белла, не нужно сцен. Покинь этот дом, как было велено твоей новой госпожой, —- велит он, глядя в окно.

Моей… что? Моей госпожой? Это шутка какая-то? Меня же не продали как рабыню? Те времена давно прошли!

— Матушка, — в отчаянии я готова броситься даже к мачехе, но все, что я вижу в ее пугающих глазах – ледяную усмешку.

— Никакая я тебе не матушка!

— Но вы ведь сами велели на людях обращаться так….

— Я тебе ни матушка, ни мачеха, и вообще больше никто! И мой муж тебе отныне никто! Ты лишена нашей фамилии! Тебя больше нет в нашей родословной! — выдает она, и слово за словом ядовитыми стрелами пронзают сердце.

Слезы медленно катятся по холодным щекам, я почти не слышу причитаний Таи и Альфиты, не чувствую, как меня берут под руки и ведут к черной карете без герба. Как заталкивают туда точно прокаженную.

Боль накрывает меня с головой, и единственное, что не дает мне отчаяться и умереть — это злость. Я сжимаю маленькие кулачки и клянусь, что не сдамся. Не сгину, не прошу тех, кто так поступил со мной.

Я не буду бояться огня, я научусь в нем гореть. Я восстану из пепла. Непременно!

— Успокоилась? — зовет меня ледяным голосом дама, что сидит прямо напротив меня в карете.

Ее не заботят мои слезы и чувства. Ей плевать. И мне на нее тоже тогда плевать….

Хочу отвести взгляд к окну, но замечаю на груди нашивку. Где-то я уже видела эту эмблему….

Глава 10. Место для неугодных

Точно, у мачехи на столе было письмо, а на красном сургуче — оттиск такой же печати. Но было это еще неделю назад….

— Куда вы везете меня? — не выдерживаю сосущих душу тревог и тихонько спрашиваю.

— В пансионат для неугодных. Это одно из его названий. Самое мягкое я бы сказала. Там ты быстро научишься манерам. Посидишь на каше и воде, того и гляди, пыл поумеришь и похудеешь заодно. — хмыкает дама, соизмеряя взглядом моим слегка пухлые руки.

— Напугали, — бурчу себе под нос едва слышно, но дама замечает.

— Что? Что ты там бормочешь?! Ну-ка повтори!

— Я так и питаюсь уже полгода.

— А что ж ты толстая тогда такая? — будто намерено колет больнее.

Не сильно то я и толстая. Сверх нормы семь килограмм, как говорил лекарь. И хоть я это понимаю, а от слов становится очень обидно.

— Чтобы крепче на ногах держаться, когда ходят сровнять с землёй, госпожа. — отвечаю я ей с мыслью, что пора учиться защищать свои границы.

В глазах, прикрытых черной вуалью вспыхивают искры.

— Язык есть. А мозги? — ведет женщина бровью.

— Я была отличницей. — вздыхаю. И ради чего, спрашивается, так усердно училась?

— Это не показатель ума.

— А что показатель?

— Умение держать язык за зубами и беспрекословно подчиняться. — выдает она мне, а мне кажется, что как раз наоборот.

Судя по этой дамочке, в новом месте мне понадобятся как раз зубы. И чем острее они будут, тем лучше.

И учиться придется прямо на ходу или даже на своих ошибках, потому что кошмар под названием приют для неугодных (и это, действительно, самое безобидное из всех его названий, которые я узнаю позже) уже ждет меня, потирая когтистые лапы….

Добираемся в это жуткое место мы к ночи. И назвав его жутким, я не шучу.

По началу, глядя на ветхое, полуразваленное здание, мне кажется, что мы ошиблись адресом, но над дверью висит табличка. Под мигающим светом желтого фонаря виднеются буквы: “Академия-приют для юных дев”.

— Особо не обживайся, — велит дама, ведя меня по мрачным, пахнущим сыростью и плесенью коридорам.

В темноте мне все время чудится, что вот-вот откуда-нибудь выскочит мышь. Кажется, я даже слышала писк.

— Комната, в которой ты будешь жить, за этой дверью. Займешь свободную кровать. Все остальное тебе расскажет куратор завтра, — сухо командует дама, а затем выхватывает из моих рук сумку. — Это тебе не понадобится.

— Но это же мои вещи.

— Здесь больше нет ничего твоего. А насчет языка я не шутила. Прикуси его и постарайся не злить своих соседок. Они не любят таких, как ты, — нарекает мне дама.

И не успеваю я задаться вопросом, что значит “таких, как я”, как дверь открывается и меня заталкивают внутрь.

Едва не упав и чудом вернув равновесие, окидываю взглядом комнату. Большую, мрачную с обшарпанными стенами.

Здесь больше дюжины кроватей, с которых тотчас поднимаются девчонки в белых потрепанных ночных сорочках, и точно призраки из страшных сказок, стягиваются ко мне….

— И кто у нас тут? Новенькая? — выходит вперед высокая девица с распущенными белыми волосами. — Гляньте, мне чудится, или она в шелках? Богачка?

Несколько теряюсь от ее тона и пугающего взгляда. Она как юная копия той самой грозной дамы, что привезла меня сюда.

— Ну, отвечай. Аристократка, стало быть? — зыркает своими пугающими глазами незнакомка.

— Теперь уже безродная, — отвечаю ей спокойно.