Молчание. Долгое, плотное — такое, каким оно бывает перед тем, как человек решает что-то важное.

— Ты уже предлагала, — сказал он наконец.

— Да. Вы не ответили.

— Это и был ответ.

— Нет, — возразила Алина, — это было молчание. Это разные вещи.

Каэрн поднял голову. Белые глаза нашли её с той точностью, которая каждый раз ставила её на секунду врасплох — потому что рационально она понимала, что он не видит, а что-то внутри неё каждый раз забывало об этом и реагировало так, как реагируют на взгляд.

— Ты умеешь читать на языке Аш'Вэй, — сказал он — не вопрос, а проверка.

— Я говорю на нём, — сказала Алина. — Читать — не знаю. Наверное, пойму не всё.

— Не пойдёт, — сказал он.

— Тогда объясните мне буквы.

Пауза.

— Что?

— Объясните алфавит, — повторила Алина спокойно, как будто это было совершенно очевидным предложением. — Если вы не можете читать — научите читать меня. Я усвою быстро, у меня хорошая память на системы. А потом буду читать вам то, что вы хотите. Это логично.

Каэрн долго молчал — так долго, что Алина уже начала думать, что переступила какую-то границу, которую не увидела. Но потом он сказал — очень тихо, почти без интонации, и именно поэтому слова прозвучали весомее, чем если бы он сказал их громко:

— Садись.

Алина села — напротив него, через стол, туда, куда он указал движением пальца. Между ними лежала книга с открытой страницей, и она смотрела на буквы — угловатые, с длинными хвостами, непохожие ни на что знакомое, — и думала, что это займёт не вечер.

Но у неё была неделя. Вернее, уже почти половина.

— Здесь тридцать два знака, — сказал Каэрн, и голос его изменился — едва, самую малость, как меняется голос у человека, который говорит о том, что ему дорого. — Восемь из них — двойные, образуют новый звук при сочетании. Начнём с основных.

Он протянул руку к книге и перевернул её так, чтобы страница смотрела на Алину. Пальцы нашли строку с безупречной точностью.

— Вот этот знак, — сказал он, и его палец лёг на первую букву. — Произносится как «а». Длинное, открытое. Произнеси.

— А, — сказала Алина.

— Нет. Длиннее. Здесь гласные тянутся — это не русское «а», которое ты привыкла слышать, это звук, который идёт из груди, а не из горла.

Алина попробовала снова. Потом ещё раз. На четвёртый раз Каэрн коротко кивнул — без похвалы, но и без поправки, что означало примерно то же самое.

Так они сидели больше часа.

Он объяснял — терпеливо, точно, с той педагогической чёткостью, которая бывает у людей, привыкших обучать других людей, привыкших к тому, что их слушают и исполняют. Алина слушала, повторяла, иногда переспрашивала. Он никогда не раздражался — не потому что был терпеливым по природе, а потому что когда он объяснял что-то конкретное, что-то, в чём был уверен, раздражаться было незачем.

Она это видела. И думала о том, каким он был раньше, до — с армией, с войсками, с людьми, которые шли за ним, потому что он умел вот так: точно, ясно, без лишнего, — объяснить, куда идти и зачем.

Около девяти вечера — она уже начала более или менее угадывать местное время по тому, как менялся свет в замке, — Каэрн замолчал на середине фразы.

Алина подняла голову от страницы.

— Что? — спросила она.

— Ты не спрашиваешь, — сказал он.

— О чём?

— О том, — он помедлил, и Алина видела, как он выбирает слова, — почему я здесь. Что случилось. Все спрашивают.

— Вы сами расскажете, когда захотите, — сказала Алина. — Или не расскажете. Это ваше право.

Молчание.

— Марра говорит, что ты была помолвлена, — сказал он вдруг. — Там, в своём мире.

Алина не сразу поняла, что Марра успела это рассказать. Она не обиделась. Просто — удивилась немного и почувствовала лёгкий укол в том месте, где Денис был ещё не совсем переболевшим.

— Была, — сказала она.

— Он умер?

— Нет. Ушёл к другой. — Она сказала это ровно, как факт — не потому что ей было всё равно, а потому что факт не меняется от того, как его произносить. — За три недели до свадьбы.

Каэрн молчал. Лицо его было обращено чуть вниз, к столу, и выражения Алина не видела — только профиль, только шрам, белеющий в свете свечи.

— Больно, — сказал он наконец. Не вопрос.

— Да, — согласилась она. — Было больно. Наверное, ещё есть. Я не очень умею отслеживать такие вещи — пока есть, что делать, боль откладывается куда-то в сторону, а потом, ночью, берёт своё. — Она помолчала. — Но это нормально. Это проходит. Всё проходит, просто не сразу и не равномерно.

Каэрн не ответил.

Потом, очень тихо:

— Не всё.