Ноэль смотрел на неё так, будто она ударила его без руки.

— Тогда уходите.

— Нет.

— Уходите! Лучше сразу! Лучше быть одному, чем ждать, когда тебя снова продадут!

Он кричал уже не только на неё. На Селесту. На совет. На отца. На весь замок, который то забывал его, то вдруг объявлял слишком важным. Маленькое тело трясло от злости, глаза блестели, губы дрожали, и всё в нём было не милым, не удобным, не тем ребёнком, которого легко пожалеть. Он был живой. Раненый. Злой. И имел право на эту злость.

Арина медленно опустилась на колени прямо на холодный камень.

Ноэль растерялся.

— Что вы делаете?

— Сажусь. Стоять устала.

— Здесь грязно.

— Знаю. Платье всё равно сегодня уже пережило архив, совет и лаз в стене. Пусть будет полный набор.

Он всхлипнул от злости, не от смеха.

— Не шутите!

— Хорошо.

Она сложила руки на коленях. Ветер бил в лицо, глаза щипало, но она не вытирала их.

— Я правда спросила, сколько. Потому что на одно мгновение захотела услышать, сколько стоит уйти отсюда и больше не бояться.

Ноэль сжал кулаки.

— Вот.

— Да. Вот.

Он ждал оправдания. Арина видела это. Сейчас можно было сказать, что она притворялась, что проверяла их, что всё было хитрым планом. Хорошая взрослая ложь. Аккуратная, почти добрая.

Она не сказала.

— Я устала, Ноэль. Я очень устала. Я не знаю этот мир так, как вы. Не знаю всех законов, всех камней, всех родовых правил. Иногда я просыпаюсь и хочу, чтобы всё это оказалось чужим кошмаром, из которого можно выйти в обычную кухню, где самый страшный дракон — это чайник, который не хочет закипать.

Мальчик молчал. Он не понял про чайник, но услышал главное.

— Я боюсь, — продолжила Арина. — Боюсь Селесту. Боюсь совета. Боюсь, что сделаю ошибку и тебе станет хуже. Боюсь, что Кайрен однажды посмотрит на меня и решит, что я всё-таки слишком странная, чтобы оставлять рядом. Боюсь, что не найду дороги ни домой, ни вперёд.

Из тени за проёмом не донеслось ни звука.

— Но это не значит, что я тебя продам.

Ноэль смотрел на неё уже не так яростно. Недоверие осталось, но к нему примешалось что-то болезненно внимательное.

— Вы же сказали, хотели.

— Хотеть сбежать и сделать подлость — не одно и то же. Иногда человеку очень хочется выбрать лёгкую дверь. Особенно когда тяжёлая каждый день бьёт по пальцам. Но я могу хотеть и всё равно не делать.

— Почему?

Арина сглотнула.

Простой вопрос. Самый трудный.

— Потому что ты стоял за дверью и слушал, как взрослые обсуждают твою жизнь без тебя. Потому что ты решил, что деньги важнее тебя. Потому что кто-то уже слишком много раз научил тебя так думать. И если я сейчас уйду за красивый дом в столице, я стану частью той же стены, которая делала вид, что тебя не слышит.

Ноэль отвернулся к пропасти.

— Вы всё равно не моя мама.

— Я знаю.

Он дёрнулся от быстрого согласия.

Арина сказала мягче:

— Я не Мира. И не буду притворяться. У тебя была мама, которая любила тебя так сильно, что оставила письма, чтобы защитить даже после смерти. Это место никто не должен занимать. Даже я со всей своей наглостью.

Он молчал.

— И я не обещаю вечную сказку, — продолжила она. — Не обещаю, что всегда буду права. Я могу ошибаться. Могу злиться. Могу бояться. Могу сказать глупость, как сегодня в мастерской, когда слишком громко вспомнила твою маму. Могу не понимать, как работает камень, герб, совет и половина местных приличий. Но я не продам тебя тем, кто называет страх порядком.

Ноэль дрожал уже не только от ветра.

— А если они заставят?

— Тогда я буду сопротивляться.

— А если отец скажет?

— Тогда я буду спорить с ним.

За её спиной в проходе камень тихо хрустнул под чьим-то сапогом.

Ноэль поднял глаза.

— Он там?

Арина не стала оборачиваться.

— Думаю, да.

— Он слышал?

— Думаю, да.

Мальчик вытер лицо рукавом резким злым движением.

— Пусть уходит.

Из тени донёсся голос Кайрена:

— Не уйду.

Ноэль вспыхнул.

— Я не с вами говорю!

— Знаю.

— Тогда молчите!

Пауза.

— Хорошо.

Арина почти почувствовала, как трудно ему это далось. Драконьему лорду Морвенту только что велели молчать на разрушенной башне его собственного замка. И он молчал.

Ноэль посмотрел на Арину с подозрением, будто это тоже могло быть ловушкой.

— Почему он молчит?

— Потому что ты попросил.

— Я не попросил.

— Ну, велел. У вас семейное.

Он неожиданно всхлипнул — и в этом всхлипе было что-то почти похожее на сорванный смешок. Почти. Потом лицо снова сморщилось.

— Я слышал, как они говорили. Что я опасный.

— Они говорили.

— А я?