Я огляделась. Место было не самым уютным, но вполне пригодным для ночлега: несколько крупных валунов образовывали естественное укрытие от ветра, а рядом журчал ручей, сбегавший с гор.

— Здесь и заночуем, — согласилась я.

Мы разбили лагерь быстро и слаженно. Вольдемар с помощью магии разжёг костёр, я расстелила плащи и достала припасы, которыми нас снабдила Вэл. Хлеб, сыр, вяленое мясо — не самая изысканная еда, но после долгого перехода даже она казалась деликатесом.

— Расскажи мне о Туманном лесе, — попросил вдруг Вольдемар, когда мы устроились у костра.

— Что именно?

— Каким он был. Ты говорила, что прожила там всю жизнь до Аурора. Расскажи.

Я отломила кусок хлеба и задумалась.

— Там красиво, — начала я. — Вечный туман, который никогда не рассеивается до конца. Из-за этого все цвета приглушённые: зелень мха — серая, цветы — бледные, как акварель. Но в этом есть своя прелесть. Там растут травы, которых нет больше нигде в мире. Светящиеся грибы, лунный мох, сонная паутинка… Мама варила из них зелья. Бабушка учила меня различать ядовитые и целебные по запаху. Говорила, что настоящая ведьма должна чувствовать магию нюхом.

— Твоя бабушка — она ещё жива?

— Да. И мама тоже. Они ждут меня. — Я помолчала. — Когда я уходила, мама дала мне с собой флягу с настойкой восстановления силы. Сказала: «Не выпей всё сразу, дурочка». А бабушка подарила дневник Этерции. Сказала, что я единственная, кто сможет его открыть.

— Ты скучаешь по ним?

— Очень, — призналась я. — Но я знаю, зачем я здесь. И они знают. Мама говорила, что наш род слишком долго прятался. Что пора кому-то выйти наружу.

Вольдемар долго молчал. Потом сказал:

— Моя мачеха говорила то же самое. Что нельзя вечно жить в тени. Что когда-нибудь я должен буду выбрать — остаться пленником проклятия или найти способ снять его. — Он посмотрел на меня. — Она была бы рада, что я наконец выбрал.

— Ты выбрал?

— Выбрал. — Он протянул руку и осторожно коснулся моей ладони. — Я больше не хочу убегать. Ни от проклятия, ни от тебя.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Глупые, неуместные — я ведь никогда не была плаксой. Но его слова задели что-то глубокое, то, что я старательно прятала даже от самой себя.

— Вольдемар…

— Не надо ничего говорить, — он мягко сжал мою ладонь. — Просто знай.

Тин, сидевший на валуне неподалёку, деликатно отвернулся и начал чистить пёрышки с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела его жизнь.

Некоторое время мы молчали. Костёр потрескивал, разбрасывая искры в темнеющее небо. Над горами зажигались первые звёзды — крупные, яркие, какими они бывают только вдалеке от городов.

— Расскажи о Лианне, — попросила я. — О твоей мачехе. Ты говорил, она была человеком.

— Да, — Вольдемар откинулся на плащ, глядя в небо. — Самым обычным. Без капли магии. Мой отец встретил её в столице, когда ездил по делам рода. Она работала в библиотеке — простой архивариусом. Он влюбился с первого взгляда.

— Родня была против?

— Ещё как. Особенно старшие Рергарды. Они считали, что демон не может связать жизнь с человеком, что это ослабит кровь. Но отец был упрям. А Лианна… она оказалась сильнее, чем все они думали. Когда на меня легло проклятие, именно она искала способы снять его. Ездила к оракулам, к травницам, к магам. Однажды вернулась с обмороженными ногами — ходила через перевал в снежную бурю, потому что услышала о каком-то отшельнике, знающем древние ритуалы.

— И нашла что-нибудь?

— Нет, — он покачал головой. — Но она не сдавалась до последнего. Даже когда слегла с лихорадкой, всё повторяла, что нужно попробовать ещё одно зелье — какое-то редкое, из горных трав. Я сидел у её постели и… — он осёкся, и голос его дрогнул. — Я ничего не мог сделать. Вся моя демоническая сила, вся магия — бесполезны.

Я придвинулась ближе и положила ладонь поверх его руки.

— Ты был ребёнком. Ты не должен винить себя.

— Я и не виню. Просто… она была единственной, кто верил в меня, несмотря на проклятие. А когда она умерла, верить стало некому.

— Теперь есть, — сказала я тихо.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В отблесках костра его глаза казались не голубыми, а золотыми — тёплыми, живыми.

— Ты удивительная, Кира, — произнёс он.

— Ты повторяешься.

— Потому что это правда.