у что? — спросила Тая. — Что? — Он тебе нравится? — Кто? — Не прикидывайся живой с плохой памятью. — Тая, если ты сейчас про старшего следователя, который пришёл ко мне с уликами, спорил в моей лавке и едва не поселил под дверью стражу, то нет. Он мне не нравится. — Ага. — Что «ага»? — Ничего. Просто ты слишком подробно ответила. Я посмотрела на Морриса. — Скажи ей что-нибудь. Кот зевнул. Предатель. На следующий день жизнь, как ни странно, продолжилась. Именно это всегда больше всего удивляет после страшных ночей. Ты ждёшь, что мир хотя бы на время остановится, чтобы дать тебе прийти в себя, а он вместо этого приносит утро, грязную посуду, покупателей, чужие вопросы и необходимость решать, куда поставить горшок с цветами, который тебе неожиданно подарили. Минна пришла первой, как будто специально караулила за стеной подходящий момент. — У вас ночью окна светились, — сказала она вместо приветствия и поставила на прилавок свёрток с горячими пирожками. — Я сначала подумала, что вы решили устроить уборку, потом что ритуал, потом что пожар, но дыма не было, поэтому принесла пирожки. — Очень логичная последовательность. — На Медной улице иначе нельзя. Что было-то? — Разбирала артефакты. — Они кричали? — Один спорил. Минна понимающе кивнула. — Значит, хороший товар. Плохой артефакт молчит до последнего, а потом взрывается. — Буду иметь в виду. Она оглядела лавку, задержала взгляд на пустой раме за прилавком, где ещё вчера было зеркало, и ничего не спросила. За что я была ей очень благодарна. Вообще оказалось, что Минна из тех людей, которые могут знать половину твоих бед, но спрашивают только тогда, когда у тебя в руках уже есть чай. — Ешьте, пока горячие, — сказала она. — А то Вы бледная. И кот Ваш смотрит на меня так, будто я должна была принести мясо. Моррис, разумеется, смотрел именно так. — Он всем так намекает. — Умный кот. — Не хвалите его. Он и так уверен, что лавка держится только на нём. Минна ушла, оставив после себя запах выпечки и ощущение, что, может быть, соседи — это не всегда угроза, потому что иногда — это пирожки и умение вовремя промолчать. Потом заглянул Орвен. Он, в отличие от Минны, пришёл не с пирожками, а с часами с красной крышкой, завёрнутыми в серую ткань. Я, увидев крышку, сразу сделала шаг назад. — Вы же сами говорили их не заводить. — Я и не завожу, — сказал часовщик. — Принёс показать. Может, пригодятся. — Часы, из-за которых прежний хозяин потерял четверг? — До обеда, — уточнил Орвен. — Не драматизируйте. — Простите, конечно, но потерять половину дня — уже достаточно драматично. Он поставил часы на прилавок, а потом неожиданно посмотрел не на них, а на дверь. — Ночью у лавки стоял человек. Я перестала улыбаться. — Когда? — После полуночи. Дождь уже почти кончился, а он стоял напротив, возле фонаря, и смотрел на ваши окна. — Почему вы не сообщили страже? — Сообщил. — Кому? Орвен кивнул на Морриса. Кот, сидевший на прилавке, важно моргнул. — Кот выглядел компетентнее ближайшего стражника, — пояснил часовщик. Я потерла переносицу. — Орвен, как он выглядел? — Серый плащ. Капюшон. Рост средний. Лица не видел. — И всё? — Не совсем. Он помолчал, явно выбирая, стоит ли говорить дальше. Я уже начала привыкать, что на Медной улице люди любят делать паузы так, будто получают за них доплату. — Он не отражался в луже, — наконец сказал Орвен. В лавке стало тише. Даже Тая, которая до этого пыталась незаметно сдвинуть пирожок поближе к своей шкатулке, застыла. — Совсем? — спросила я. — Совсем. Фонарь отражался. Дом отражался, и даже этот ваш кот на подоконнике отражался, хотя не знаю, как он туда забрался. А человек — нет. Моррис отвернулся, словно не считал нужным объяснять свои ночные маршруты. Я достала тетрадь и записала всё, что сказал Орвен. Серый плащ. После полуночи. Не отражался в луже. Стоял напротив лавки. — Почему вы сейчас пришли, а не ночью? — спросила я. — Ночью вы и так были заняты. — Вы видели? — У меня окна напротив. И слух ещё работает. — А дверь? — Что дверь? — Вы снова подслушивали под дверью? Орвен оскорбился. — Я не подслушиваю. Я проверяю, не нужна ли помощь. — С внешней стороны замочной скважины? — Там лучше слышно, нужна помощь или нет. И ведь сказал так невозмутимо, что спорить было бесполезно. После Орвена в лавку пришла девушка из цветочной лавки. Я видела её утром через витрину: рыжие волосы, зелёное платье, корзина с горшками и походка человека, который знает, что если растение выглядит несчастным, с ним нужно поговорить, а не сразу выбрасывать. — Селия, — представилась она, улыбнувшись. — Я хотела зайти раньше, но у вас всё время то стража, то следователи, то книги летают. Решила дождаться спокойного момента. — Боюсь, вы выбрали не самый надёжный район для спокойных моментов. — Ничего, я на Медной улице выросла. У нас спокойствие обычно означает, что что-то готовится. Она поставила на прилавок маленький горшок с фиолетовыми цветами. Цветы были закрыты, но от них пахло ночным садом, мокрой землёй и лавандой. — Это вам. Для витрины. Они раскрываются после заката. — Спасибо. Очень красиво. — Им здесь понравится. — Цветам? — И цветам тоже. Я насторожилась. Селия это заметила и подняла ладони, будто заранее показывала, что пришла без плохих намерений. — Не пугайтесь. Я не вижу призраков, если вы об этом, так как мой дар связан с деревом, корнями, старой землёй, и иногда я чувствую дома. Ваш… доволен. Где-то под полом тихо скрипнуло. — Он просто рад, что его вымыли, — сказала я. — Не только. Старые дома не радуются чистым полкам так сильно. Он вас признал. — Все сегодня решили сообщить мне что-нибудь тревожное красивыми словами? Селия рассмеялась. — Простите. Просто на Медной улице к странному привыкают быстрее, чем к новым соседям. А вы сразу и новая, и странная. Из стены высунулась Тая. — Она мне нравится. — Мы не называем людей странными, — сказала я машинально. Селия удивлённо подняла брови. Пришлось срочно добавлять: — То есть… не в первый день знакомства. — Поздно. Я уже не обиделась. Тая подплыла ближе и стала рассматривать Селию так откровенно, что мне захотелось попросить её вести себя прилично, но делать это при живом человеке было бы ещё хуже. — Красивая, — вынесла она вердикт. Я сделала вид, что поправляю цветок. — И берегитесь мужчин из Управления, — неожиданно сказала Селия. — Они сначала не верят, потом привязываются к делу сильнее, чем к собственной жизни, а потом делают вид, что так и надо. Я посмотрела на неё внимательнее. — Вы знаете Рея Волта? Улыбка у Селии стала осторожнее. — В городе все знают Рея Волта. Особенно те, кому есть что скрывать. — А вам есть что скрывать? — Конечно, — сказала она легко. — У каждой приличной женщины должны быть тайны, но мои, надеюсь, не уголовные. Когда она ушла, Тая тут же высунулась из стены почти целиком. — Она красивая. — Ты уже говорила. — И странная. — Мы не будем называть людей странными из лавки с призраками. — Почему? — Потому что это невежливо. — А если правда? — Особенно если правда. Вечером Рей пришёл с картой. Не с пирожками, не с цветами и даже не с извинениями за вчерашние приказы, а с огромной картой Ровенхольма, которую развернул прямо на прилавке, сдвинув в сторону мои записи, горшок Селии и Морриса. Последнее было ошибкой, потому что Моррис посмотрел на него так, будто Рей только что объявил войну. — Аккуратнее с котом, — сказала я. — Он сидел на материалах дела. — Значит, материалы дела были тёплыми. Дамиан, который пришёл вместе с ним, поставил на край прилавка пакет. — Я принёс булочки. Минна сказала, что без еды вы опять начнёте спорить раньше, чем надо. — Мудрая женщина, — заметила я. — Она ещё сказала, что если старший следователь снова будет командовать в чужом доме, то пусть зайдёт к ней за отдельным пирожком с перцем. Рей даже не поднял головы. — Передайте госпоже Брок мою благодарность за заботу. — Она назвала это не заботой. — Я догадался. Карта занимала почти весь прилавок. На ней были отмечены места, где нашли погибших девушек, дом Миры Эш, старый акведук, лавка и ещё несколько точек, которые Рей, судя по аккуратности отметок, проверял не один раз. — Все места связаны? — спросила я, наклоняясь над картой. — Пока нет. — А если смотреть не по улицам? Он поднял глаза. — А как? — Не знаю. Но тот, кто оставляет перья, явно не идёт обычными дорогами. В видении с Мирой было ощущение… как будто пространство треснуло. Не путь, а разрыв. Рей молчал, и я уже приготовилась услышать что-нибудь про недоказуемость ощущений, но он только подвинул мне карандаш. — Покажите. Это было почти доверие. Небольшое, осторожное и, вероятно, временное, но всё-таки. Я взяла карандаш и начала соединять точки не улицами, а старыми водными линиями, которые были обозначены на карте едва заметными синими штрихами. Ровенхольм вообще стоял на воде больше, чем хотел признавать: каналы, засыпанные русла, старые подземные стоки, мосты, арки. Если смотреть на город сверху, он казался каменным, а если внимательно — мокрым насквозь. Орвен вошёл как раз в тот момент, когда линия от акведука легла к Медной улице. — Под вами тоже канал, — сказал он. Рей резко повернулся. — Вы давно здесь стоите? — Достаточно, чтобы понять: молодые люди плохо смотрят под ноги. — У вас удивительная привычка появляться в самые удобные моменты. — В моём возрасте все моменты удобные, если успел дойти. Часовщик подошёл к карте и ткнул пальцем в старый район. — Ровенхольм построен на старом городе, а старый город — на ещё более старом. Вы ходите по мостовым и думаете, что знаете город, потому что видите дома, вывески и фонари. А настоящий Ровенхольм местами лежит ниже. Подвалы, каналы, закрытые ходы, старые залы. Некоторые ещё со времён белых магистров. — Белых магистров? — переспросила я. Орвен посмотрел на меня как-то странно. Не удивлённо даже, а скорее с сожалением. — Вы из Виренсии. Там могли не рассказывать. Когда-то в Альвароне существовал орден, который занимался Гранью. Изучали переходы, голоса умерших, остатки душ, всякое такое, о чём приличные люди днём не говорят, а ночью делают вид, что не боятся. Рей нахмурился. — Почему в архивах Управления