ледствию и послушно ждёт, пока мужчины разберутся с тем, что явилось именно к ней через её же зеркало. Я, конечно, так не умела. — Вы останетесь у соседей, — сказал Рей, когда мы наконец перестали смотреть на пустую раму за прилавком. — Хотя бы на одну ночь. Лучше на две. Пока мы не поймём, что это было. — Нет. Он даже не сразу отреагировал. Видимо, ожидал, что после бледного лица в зеркале, погасших ламп и чужого шёпота я радостно схвачу узелок с вещами и побегу ночевать к Минне между мешками с мукой и противнями с булочками. — Госпожа Сантер, это не просьба. — Тогда тем более нет. Дамиан, который сидел за столом и пил чай из моей чашки, осторожно отодвинулся чуть дальше, словно боялся оказаться между нами. Моррис устроился на прилавке, поджал лапы и наблюдал за спором с таким выражением морды, будто уже сделал ставки. Тая вернулась минут десять назад и теперь держалась рядом со шкатулкой, делая вид, что совсем не испугалась. Только вот руки у неё всё равно дрожали, а когда в стене что-то скрипнуло, она вздрогнула первой. — Вы не можете приказывать мне в моей лавке, — сказала я, стараясь говорить спокойно. Получалось плохо, потому что меня всё ещё трясло, но уже не столько от страха, сколько от злости. — Могу, если есть угроза вашей жизни. — Моей жизнью я распоряжаюсь сама. — Как показывает практика, не слишком удачно. — Простите? — Вы видели лицо неизвестного мужчины в зеркале, услышали, что он вас нашёл, и всё ещё хотите остаться здесь одна. — Во-первых, не одна. Во-вторых, я не хочу бегать от собственного дома только потому, что какой-то неизвестный решил испортить мне вечер. — Ваш дом не защитит вас от убийцы. Где-то над нами недовольно скрипнула балка. Я подняла палец. — При нём так не говорите. Он обидчивый. Дамиан прыснул в чай, закашлялся и начал смотреть в чашку с таким интересом, будто там внезапно появилось новое направление расследования. Рей же даже не улыбнулся. — Лилия. И вот это было неожиданно хуже, чем «госпожа Сантер». Официальные обращения можно оттолкнуть, как чужую перчатку. А имя, произнесённое таким голосом, будто человек уже успел испугаться за тебя и теперь сердится именно поэтому, отталкивать было сложнее. — Вы знаете меня три дня, — сказала я. — Достаточно. — Для чего? — Чтобы понять: если вам сказать не лезть туда, где опасно, вы сначала спросите почему, потом не согласитесь с объяснением, а потом всё равно полезете, потому что там кто-то мёртвый попросил помощи. — Сказал человек, который работает следователем и сам бегает за убийцами по ночам. Дамиан поднял палец. — Очко Лилии. Рей повернул к нему голову. — Кроу. — Всё, молчу. Просто объективность требует признать удачный удар. — Ещё одно слово — и будешь пить чай у стражников на улице. — Не могу. Я сейчас крайне занят тем, что молчу. Тая, кажется, всё-таки немного ожила, потому что выглянула из-за шкатулки и тихо сказала: — Мне нравится этот Дамиан. Он хотя бы понимает, когда лучше не геройствовать. — Он тебя не слышит, — напомнила я. — Зато ты слышишь. Рей посмотрел на меня. — Вы снова с ней разговариваете? — А вы снова командуете в моей лавке. — То есть да. — То есть не отвлекайтесь от главной темы. Главная тема, к сожалению, никуда не делась. Рей хотел выставить меня из дома или, в крайнем случае, поставить в лавке двух стражников. Я не хотела ни того, ни другого, потому что после слухов о чайнике, летающих книгах и ночном свете в окнах появление стражи окончательно превратило бы мою лавку в городскую достопримечательность. А мне, напомню, хотелось тихой жизни. Да, я уже начинала понимать, что с тихой жизнью у нас не сложилось, но надежда умирает последней, особенно если её не пускать к газетчикам. В итоге мы спорили так долго, что чай у Дамиана закончился, Моррис успел зевнуть три раза, а Тая перестала притворяться равнодушной и начала подсказывать мне особо язвительные ответы, которые я, к счастью, вслух не повторяла. Сошлись на том, что Управление поставит наблюдение на Медной улице, но не прямо у моей двери, а так, чтобы соседи не решили, будто я уже успела кого-то убить и спрятать в подсобке, и кроме того, Рей будет приходить каждый вечер с новыми материалами по делу, а я — только смотреть, читать, слушать и не трогать подозрительные предметы без перчаток. Последнее условие я приняла только потому, что сама всегда так делала. — И никаких самостоятельных выходов ночью, — добавил Рей, когда уже собирался уходить. — Конечно. Он прищурился. — Вы слишком быстро согласились. — Потому что я воспитанный человек и умею завершать неприятные разговоры. — Лилия. — Рей. Дамиан тихо сказал: — Вот сейчас я бы вмешался, но мне кажется, меня всё равно никто не послушает. — Правильно кажется, — одновременно сказали мы с Реем. Тая восхищённо прошептала: — О, вы уже звучите как семейная ссора. Я подавилась воздухом, Рей ничего не понял, а Дамиан, кажется, понял по моему лицу и благоразумно отвернулся. Когда они наконец ушли, я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто стояла, слушая, как за окном шумит дождь. — Ну что? — спросила Тая. — Что? — Он тебе нравится? — Кто? — Не прикидывайся живой с плохой памятью. — Тая, если ты сейчас про старшего следователя, который пришёл ко мне с уликами, спорил в моей лавке и едва не поселил под дверью стражу, то нет. Он мне не нравится. — Ага. — Что «ага»? — Ничего. Просто ты слишком подробно ответила. Я посмотрела на Морриса. — Скажи ей что-нибудь. Кот зевнул. Предатель. На следующий день жизнь, как ни странно, продолжилась. Именно это всегда больше всего удивляет после страшных ночей. Ты ждёшь, что мир хотя бы на время остановится, чтобы дать тебе прийти в себя, а он вместо этого приносит утро, грязную посуду, покупателей, чужие вопросы и необходимость решать, куда поставить горшок с цветами, который тебе неожиданно подарили. Минна пришла первой, как будто специально караулила за стеной подходящий момент. — У вас ночью окна светились, — сказала она вместо приветствия и поставила на прилавок свёрток с горячими пирожками. — Я сначала подумала, что вы решили устроить уборку, потом что ритуал, потом что пожар, но дыма не было, поэтому принесла пирожки. — Очень логичная последовательность. — На Медной улице иначе нельзя. Что было-то? — Разбирала артефакты. — Они кричали? — Один спорил. Минна понимающе кивнула. — Значит, хороший товар. Плохой артефакт молчит до последнего, а потом взрывается. — Буду иметь в виду. Она оглядела лавку, задержала взгляд на пустой раме за прилавком, где ещё вчера было зеркало, и ничего не спросила. За что я была ей очень благодарна. Вообще оказалось, что Минна из тех людей, которые могут знать половину твоих бед, но спрашивают только тогда, когда у тебя в руках уже есть чай. — Ешьте, пока горячие, — сказала она. — А то Вы бледная. И кот Ваш смотрит на меня так, будто я должна была принести мясо. Моррис, разумеется, смотрел именно так. — Он всем так намекает. — Умный кот. — Не хвалите его. Он и так уверен, что лавка держится только на нём. Минна ушла, оставив после себя запах выпечки и ощущение, что, может быть, соседи — это не всегда угроза, потому что иногда — это пирожки и умение вовремя промолчать. Потом заглянул Орвен. Он, в отличие от Минны, пришёл не с пирожками, а с часами с красной крышкой, завёрнутыми в серую ткань. Я, увидев крышку, сразу сделала шаг назад. — Вы же сами говорили их не заводить. — Я и не завожу, — сказал часовщик. — Принёс показать. Может, пригодятся. — Часы, из-за которых прежний хозяин потерял четверг? — До обеда, — уточнил Орвен. — Не драматизируйте. — Простите, конечно, но потерять половину дня — уже достаточно драматично. Он поставил часы на прилавок, а потом неожиданно посмотрел не на них, а на дверь. — Ночью у лавки стоял человек. Я перестала улыбаться. — Когда? — После полуночи. Дождь уже почти кончился, а он стоял напротив, возле фонаря, и смотрел на ваши окна. — Почему вы не сообщили страже? — Сообщил. — Кому? Орвен кивнул на Морриса. Кот, сидевший на прилавке, важно моргнул. — Кот выглядел компетентнее ближайшего стражника, — пояснил часовщик. Я потерла переносицу. — Орвен, как он выглядел? — Серый плащ. Капюшон. Рост средний. Лица не видел. — И всё? — Не совсем. Он помолчал, явно выбирая, стоит ли говорить дальше. Я уже начала привыкать, что на Медной улице люди любят делать паузы так, будто получают за них доплату. — Он не отражался в луже, — наконец сказал Орвен. В лавке стало тише. Даже Тая, которая до этого пыталась незаметно сдвинуть пирожок поближе к своей шкатулке, застыла. — Совсем? — спросила я. — Совсем. Фонарь отражался. Дом отражался, и даже этот ваш кот на подоконнике отражался, хотя не знаю, как он туда забрался. А человек — нет. Моррис отвернулся, словно не считал нужным объяснять свои ночные маршруты. Я достала тетрадь и записала всё, что сказал Орвен. Серый плащ. После полуночи. Не отражался в луже. Стоял напротив лавки. — Почему вы сейчас пришли, а не ночью? — спросила я. — Ночью вы и так были заняты. — Вы видели? — У меня окна напротив. И слух ещё работает. — А дверь? — Что дверь? — Вы снова подслушивали под дверью? Орвен оскорбился. — Я не подслушиваю. Я проверяю, не нужна ли помощь. — С внешней стороны замочной скважины? — Там лучше слышно, нужна помощь или нет. И ведь сказал так невозмутимо, что спорить было бесполезно. После Орвена в лавку пришла девушка из цветочной лавки. Я видела её утром через витрину: рыжие волосы, зелёное платье, корзина с горшками и походка человека, который знает, что если растение выглядит несчастным, с ним нужно поговорить, а не сразу выбрасывать. — Селия, — представилась она, улыбнувшись. — Я хотела зайти раньше, но у вас всё время то стража, то следователи, то книги летают. Решила дождаться спокойного момента. — Боюсь, вы выбрали не самый надёжный район для спокойных моментов. — Ничего, я на Медной улице выросла. У нас спокойствие обычно означает, что что-то готовится. Она поставила на прилавок маленький горшок с фиолетовыми цветами. Цветы были закрыты, но от них пахло ночным садом, мокрой землёй и лавандой. — Это вам. Для витрины. Они раскрываются после заката.