Имя матери Агаты он произнёс так спокойно, будто говорил о человеке, который всего лишь вышел в соседнюю комнату и скоро вернётся и от этого меня ударило злостью сильнее, чем от любого страшного признания.

— Не произносите её имя.

Он улыбнулся. Улыбка получилась не злая даже, а какая-то усталая, почти снисходительная, и от этого захотелось ударить его чем-нибудь тяжёлым. Жаль, рядом не было Таи со шкафом.

— Ты даже не помнишь Лиору, — сказал он.

— Зато помню ту, кто спасла меня от вас.

— Агата украла то, что принадлежало ордену.

— Она спасла ребёнка.

— Она спрятала дверь.

— Я не дверь.

Я сказала это быстро, почти резко, потому что если бы помедлила, страх успел бы пролезть в голос.

Мужчина чуть наклонил голову.

— Все мы то, чем родились.

— Нет. Мы ещё и то, что выбираем.

— Красивые слова. Агата любила красивые слова, когда боялась правды.

Рей поднял жезл.

— Эвран Соль, вы арестованы по обвинению в убийстве четырёх девушек, похищении Миры Эш и проведении запрещённых ритуалов, связанных с Гранью.

Дамиан тихо пробормотал:

— Ну хоть кто-то помнит про официальную часть.

Эвран даже не посмотрел на жезл.

— Живые всё ещё думают, что можно арестовать того, кто давно перестал принадлежать их законам.

— Проверим, — сказал Рей.

И тут Эвран взмахнул рукой.

Не резко, не театрально, а почти лениво, будто отгонял насекомое. Рея отбросило к стене так, что он ударился плечом и головой о камень. Я вскрикнула, но Дамиан уже бросился к нему, одновременно выставляя щит.

— Жив? — спросил он.

Рей поднялся не сразу, но поднялся. У виска у него появилась кровь, а лицо стало таким, что я даже немного посочувствовала Эврану, но самую малость.

— Жив, — сказал он хрипло. — Злюсь, но жив.

— Как трогательно, — сказал Эвран. — Живые всегда считают, что злость что-то меняет.

— Иногда меняет, — сказала Тая и швырнула в него камень.

Камень прошёл сквозь грудь Эврана и, вместо того чтобы упасть, рассыпался в воздухе мелким инеем.

Тая отступила.

— Очень неприятный тип, — сказала она уже тише.

Эвран впервые посмотрел на неё по-настоящему.

— Девочка-призрак. Маленькая ошибка. Тоже застряла между мирами.

— Сама ты ошибка, — огрызнулась Тая, но я услышала, что голос у неё дрожит.

Я сделала шаг к кругу, и не потому что хотела. Скорее потому, что круг позвал меня, а я слишком поздно поняла, что уже отвечаю. Перья вспыхнули белым светом, девушки у стены одновременно подняли головы, и Рей, кажется, понял всё на секунду раньше меня.

— Лилия, не надо!

Но было поздно, потому что круг узнал меня.

Воспоминания не обрушились отдельными картинками, как в плохом сне. Они пришли сразу, всей тяжестью, так, что я перестала понимать, где стою: в подземной комнате или в той башне двадцать один год назад. Я видела женщину с каштановыми волосами и глазами, похожими на мои. Она держала младенца, плакала и всё равно не отпускала, потому что рядом кричали люди, горел круг на полу, а в воздухе кружились белые перья. Мать Агата была там еще молодой, с бледным лицом и серым храмовым платьем, а Лиора вложила ребёнка ей в руки.

«Забери её. Назови иначе. Не дай ему открыть Грань».

Эвран кричал, что смерть можно победить, если вернуть души назад и заставить переход служить живым. Лиора отвечала ему, что он никого не возвращает, а только рвёт мир и держит мёртвых там, где им больно, а потом был пожар, камень под ногами, крик, руки Агаты, холодная ночь и новое имя, которым меня закрыли от тех, кто искал дверь.

Лилия Сантер.

Я очнулась стоя в круге.

По щекам текли слёзы, хотя я не помнила, когда начала плакать. Перья вокруг сияли, девушки у стены смотрели на меня, а Эвран — на меня так жадно, что стало страшнее, чем в тот миг, когда он появился из темноты.

— Вот ты какая, — сказал он, и ударил.

Не рукой и не заклинанием в обычном смысле. Это было похоже на голод, на пустоту, на зов Грани, который тянет из тебя всё живое и оставляет только холод. Призраки девушек закричали. Тая исчезла в синей вспышке и снова появилась у стены, еле держась в воздухе. Рей, несмотря на кровь у виска, поднялся и встал рядом со мной, хотя я видела: ему тоже больно.

— Что делать? — спросил он.

И в его голосе не было сомнения.

Не «докажите», не «объясните», не «что это за фокус». Просто: что делать?

Вот тогда я, кажется, впервые поверила, что он действительно со мной, и не потому, что понял всё до конца, и даже не потому, что принял мир таким, каким я его вижу.

— Мне нужно перо, — сказала я.

— У нас нет…

Он не договорил.

Одно белое перо сорвалось из круга и само легло мне на ладонь. Оно было холодным, тяжёлым и таким чужим, что пальцы сразу онемели.