— Значит так, — сказала я, стараясь говорить спокойно, потому что с мёртвыми, как и с детьми, лучше сразу устанавливать правила. — Товар не ронять, покупателей не пугать, на второй этаж без разрешения не ходить, и если кому-то нужно что-то сказать, говорим по очереди, и главное не ночью. Ночью я сплю.

С потолка упал комок пыли.

Потом из-за прилавка вылетела старая метёлка, описала в воздухе кривую дугу и шлёпнулась к моим ногам.

Я посмотрела на неё.

Потом на призраков.

— Намёк понятен.

Господин Фенк шумно сглотнул.

— Госпожа Сантер, вы… не передумали?

Я подняла метёлку, и дом вдруг затих. Не совсем, конечно. Старые дома никогда не молчат по-настоящему: они скрипят, дышат щелями, шуршат обоями и помнят больше, чем следовало бы. Но в этой тишине было ожидание.

Будто лавка тоже хотела узнать, сбегу я или останусь.

Я оглядела пыльные полки, кривой шкаф, лестницу на второй этаж, старые призрачные следы и Морриса, который уже забрался на прилавок и явно решил, что приёмка имущества завершена.

А потом впервые за три недели подумала: может, место, которое пугает всех остальных, для меня как раз и окажется подходящим.

Потому что тут хотя бы не нужно притворяться нормальной.

— Нет, — сказала я и крепче сжала метёлку. — Беру.

Глава 2. Тая, пыль и правила для мёртвых

К вечеру я окончательно поняла, что лавку надо было покупать вместе с инструкцией.

Желательно толстой. С оглавлением, примечаниями на полях и отдельным разделом: «Что делать, если шкаф обидел предыдущего владельца, а новый владелец не хочет повторить его судьбу».

Потому что снаружи всё выглядело почти прилично. Узкий фасад, витрины, вывеска, медные лампы у входа — ну старое, ну запущенное, зато с характером, как выразился господин Фенк. А вот внутри характер оказался таким, что его хотелось сначала вымыть, потом связать, потом посадить на стул и серьёзно поговорить о правилах совместного проживания.

Лавка была больше, чем казалась с улицы. Я обошла торговый зал, заглянула за прилавок, потом в подсобку, потом в крошечную комнату под лестницей и, честно говоря, начала подозревать, что пространство здесь сложено не совсем честно. Слишком уж много углов набиралось для такого узкого дома. В одном углу стояли коробки с надписями, в другом — коробки без надписей, а третьи, самые подозрительные, были завязаны бечёвкой так старательно, будто прежний владелец не хотел, чтобы их открыли даже после своей смерти.

В подсобке я нашла семь сломанных зонтов, ящик пуговиц, две головы манекенов, связку ключей без единой бирки, стопку пустых флаконов, портрет бородатого мужчины с таким недовольным лицом, что я сразу поставила его обратно лицом к стене, и небольшую коробку с надписью: «Не открывать после заката».

Я посмотрела на окно. За стеклом как раз темнело.

— Очень своевременно, — пробормотала я и задвинула коробку подальше.

Моррис, который до этого ходил за мной с видом надзирающего инспектора, сел напротив коробки и уставился на неё.

— Даже не думай, — предупредила я.

Кот не шелохнулся.

— Моррис, я серьёзно. У нас первый день в новом доме, и давай хотя бы сегодня обойдёмся без «ой, а что будет, если открыть подозрительную коробку после заката».

Он медленно повернул ко мне голову. В его золотых глазах читалось: «Ты сама купила дом, где есть такие коробки».

И ведь возразить было нечего.

С призраками дела обстояли чуть проще, но только потому, что они хотя бы не притворялись безопасными предметами. Большинство из тех, кого я заметила ещё при входе, оказались слабыми следами. Старик у витрины вздыхал и иногда поправлял рукава давно истлевшего сюртука. Женщина возле зеркала всё время смотрела куда-то за своё плечо, будто ждала, что её окликнут. Мальчишка на лестнице исчезал всякий раз, когда я поворачивалась к нему прямо, и появлялся на две ступеньки выше или ниже, потому что любопытство, как выяснилось, не всегда умирает вместе с человеком.

А вот кошка без хвоста сразу невзлюбила Морриса.

Или Моррис её.

Тут сложно было сказать, кто начал первым, потому что оба делали вид, будто выше подобных мелочей, но ходили по лавке одинаковыми кругами и демонстративно не смотрели друг на друга, и полагаю, если бы призрачная кошка могла шипеть вслух, вечер стал бы ещё интереснее.

Я как раз пыталась решить, с чего начать уборку, когда в дальнем углу заметила музыкальную шкатулку.

Она стояла на нижней полке, завёрнутая в пожелтевшую ткань. Вокруг было полно куда более заметных вещей: подсвечник с зелёным налётом, статуэтка совы, которая моргнула, когда я прошла мимо, старый телескоп, три зеркала под тканью, но именно шкатулка почему-то притягивала взгляд. Может, потому что от неё несло не пылью, а лавандой и холодом, или потому что некоторые вещи слишком старательно делают вид, будто они никому не нужны.

Я присела перед полкой и осторожно развернула ткань.