Она скрестила руки на груди.

— Даже не мечтай. У тебя в лавке порядок без меня рухнет за день. Кто, по-твоему, будет следить, чтобы череп стоял в правильном месте?

Я рассмеялась и заплакала одновременно, потому что сил выбирать что-то одно уже не было.

Рей стоял рядом, бледный, мокрый, с разбитым виском, и смотрел на пустое место, где исчез Эвран, а потом перевёл взгляд на меня.

— Я видел, — сказал он тихо.

— Что?

— Не всё. Но достаточно.

Я вытерла щёку рукавом, хотя мать Агата за такое точно сделала бы замечание.

— И?

Рей помолчал.

— Призраки существуют.

Тая всплеснула руками.

— О, живой мужчина сделал открытие века! Срочно дайте ему медаль и булочку.

Рей нахмурился.

— Она сейчас что-то сказала?

Я посмотрела на Таю, потом на Рея, и впервые за эту ужасную ночь мне стало почти смешно.

— Да.

— Оскорбительное?

— Скорее точное.

Дамиан, который сел прямо на мокрый каменный пол и теперь осторожно ощупывал собственное плечо, поднял руку.

— Я тоже хочу узнать, что она сказала, но сначала, пожалуйста, скажите, что мы можем выбраться отсюда и больше сегодня никто не будет открывать Грань, закрывать Грань или разговаривать с людьми, которые официально мертвы двадцать один год.

Моррис фыркнул.

— Вот, — сказала я. — Даже Моррис согласен.

Рей посмотрел на кота.

— Он тоже высказался?

— Нет. Но осуждает.

— Кого?

Я оглядела разрушенный круг, мокрые стены, пепел вместо перьев и нас всех — грязных, уставших, живых.

— Всех понемногу.

Эпилог. Лавка, где вещи помнят

Через две недели Медная улица снова пахла булочками, дождём и свежей краской, и я впервые за всё время поймала себя на мысли, что, возможно, действительно начинаю привыкать к Ровенхольму. Не к убийствам, разумеется, не к белым перьям и не к подземным комнатам, где люди двадцать лет пытались спорить со смертью, а к обычным вещам: к голосу Минны за стеной, к часам Орвена, которые звонили то вовремя, то с характером, к Нилу, который приносил газеты и всё ещё косился на чайник, хотя уверял, что теперь совсем не боится.

Вывеску я вымыла сама. Стояла на стремянке, тёрла старые буквы мокрой тряпкой и слушала, как Тая, зависнув рядом, командует процессом с видом опытного мастера. Она уверяла, что буква «Р» всё ещё грязная, что я неправильно держу тряпку и что настоящая хозяйка лавки должна уважать мнение постоянных жильцов. Я в ответ предложила ей взять вторую тряпку, после чего Тая оскорбилась и заявила, что пользоваться слабостями мёртвых некрасиво. Моррис всё это время сидел на подоконнике и наблюдал так, будто лавка держалась исключительно на его терпении.

К обеду буквы «Редкости, артефакты и необычные вещи» засияли почти золотом. В витрине я поставила цветы Селии, часы Орвена, несколько старых книг, зачарованный компас и маленькую табличку, которую Тая уже третий раз пыталась пристроить между флаконами. На табличке было написано: «Призраков не раздражать». Я сняла её, положила под прилавок и объяснила, что покупатели начнут спрашивать, где призраки.

Мира Эш пришла на следующий день. Она была бледная, ещё слабая, но живая, и от одного этого мне стало легче дышать. С ней пришёл отец, однако говорил в основном не он, а сама Мира, потому что, как выяснилось, две недели заботы довели её почти до бунта. Она принесла благодарственное письмо и ту самую золотую ленту, которую, как я думала, должна была возненавидеть, но Мира держала её спокойно, даже бережно, будто хотела вернуть вещи обычный смысл.

— Я не всё помню, — сказала она, присев у прилавка. — Помню дождь, холод и чей-то голос. Темноту, и потом ваш голос. Не слова даже, а просто то, что кто-то рядом.

Я неловко поправила чашку, потому что благодарности всегда давались мне тяжелее, чем разговоры с мёртвыми. Мёртвые хотя бы редко выбирают красивые фразы, они говорят прямо: больно, страшно, помоги, а живые смотрят с влажными глазами, протягивают письма с печатями, и ты вдруг не знаешь, куда девать руки.

— Живите, — сказала я наконец. — Это лучше любого спасибо.

Мира улыбнулась, и в этой улыбке впервые было не только пережитое, но и будущее. После её ухода я долго смотрела на письмо, но открывать не спешила. Мне хватало того, что девушка снова могла пить чай, спорить с отцом и раздражаться на слишком частый бульон, а иногда именно это и есть истинная победа: не громкая, не красивая, зато настоящая.