Милорад шел последним, с папкой, в которую пытался сложить невозможное: древний договорный суд, признание родовых печатей, задержание главы Высокой канцелярии и медицинские угрозы Раданы в отношении всех участников.

У дверей лечебного крыла осталась сама Радана. Она не позволила принести Светозара в зал. Сказала, что если совет хочет еще одного мертвого свидетеля, пусть найдет себе другого врача.

Княгиня Ольшанская приняла это без спора.

Похоже, сегодня даже совет учился.

— Остромир Валентинович Кленецкий, — сказала княгиня.

Голос ее звучал ровно, но в нем больше не было прежней осторожности. Раньше она держала равновесие между порядком и сомнением. Теперь сомнение стало доказательством.

Кленецкий поднял голову.

— Княгиня.

— Вы будете говорить сейчас?

— Буду. Потому что все присутствующие увидели впечатляющее родовое представление, но не суд.

Буревой громко хмыкнул.

— Начинается.

Княгиня не посмотрела на него.

— Продолжайте.

Кленецкий сделал шаг вперед, насколько позволяли стражники.

— Договорный огонь показал образы, вызванные тремя заинтересованными сторонами: Ладожской, Воронцом и Морозной. Эти образы эмоциональны, убедительны, но не являются правовым доказательством без проверки. Я требую независимого рассмотрения в столичной коллегии и передачи всех родовых предметов под охрану Высокой канцелярии до окончания расследования.

— Высокой канцелярии, которую вы возглавляли? — спросила я.

Он повернулся ко мне.

— Я отстранен до выяснения. Учреждение не равно человеку.

— Вы долго пытались доказать обратное, когда говорили от имени закона.

В зале кто-то тихо вдохнул.

Кленецкий не ответил мне. Снова обратился к княгине:

— Если совет сейчас примет родовые видения как окончательный приговор, вы разрушите сам принцип государственного дознания. Сегодня огонь показывает меня. Завтра любой род покажет удобного врага.

Логично.

Опасно логично.

В этом и была его сила. Даже разоблаченный, он умел говорить так, чтобы страх выглядел здравым смыслом.

Княгиня Ольшанская сложила руки на столе.

— Поэтому мы не принимаем видения как единственное доказательство.

Кленецкий едва заметно улыбнулся.

Очень рано.

— Мы принимаем их как основание для немедленного отстранения вас от всех должностей, задержания до проверки и вскрытия всех дел, связанных с Северным маяком, Ладожским домом, поставками кристаллов и медицинскими ограничениями родовых печатей. Остальное подтвердят документы, свидетели, кристаллы и протоколы.

Его улыбка исчезла.

Княгиня продолжила:

— А документов теперь много. У нас есть городовой протокол по смерти Жарина. Записка из свечи. Свидетель Фрол. Показания Ратибора Лесницкого. Живой Светозар Ладожский. Кристалл памяти из старого учебного двора. Проект решения о брачном договоре Воронцов и Морозных. Следы печатного пепла на Дарине Ладожской-Воронец и Светозаре Ладожском. Подложные оттиски ее печати. И договорный огонь, который связал эти доказательства в одну цепь.

Милорад тихо сказал у меня за спиной:

— Я почти доволен.

Буревой услышал.

— Почти?

— Там еще не указали номер архивного дела.

— Вы неисправимы.

— Поэтому я полезен.

Кленецкий молчал. Но теперь его молчание больше не управляло залом.

Княгиня повернулась к Аскольду.

— Аскольд Ратмирович Воронец. Ваше временное отстранение от оперативного командования сохраняется до завершения внутренней проверки.

Я почувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжали мою руку. Не от несогласия. От боли, которую он не хотел показывать.

— Принимаю, — сказал он.

— Но с вас снимается подозрение в сознательном содействии подлогу. Совет признает, что ваши последние действия позволили раскрыть саботаж Северного маяка и незаконное удержание свидетеля.

— Мои последние действия не отменяют прежних ошибок.

Зал снова стал очень тихим.

Княгиня посмотрела на него внимательнее.

— Вы хотите внести это в протокол?

— Да.

Я повернулась к нему.

Он смотрел не на меня, а на стол совета. На людей, которые еще утром решали, вернуть ли ему командование ценой моего отстранения и брака с другой женщиной.

— Внести, — сказал Аскольд. — Я, Аскольд Ратмирович Воронец, признаю: в деле Северного маяка доверился первичному своду Высокой канцелярии без достаточной проверки. Не оспорил опись Ладожского дома. Допустил давление на Дарину Ладожскую-Воронец через разводную процедуру. Слишком поздно усомнился в лекарском ограничении ее печати. Эти ошибки не являются преступным сговором, но стали частью условий, которыми воспользовались преступники.

Писарь писал.

Люди молчали.