У меня снова перехватывает дыхание от облегчения. Слезы наворачиваются на глаза.

— Спасибо вам, — говорю я, и голос дрожит. — Огромное спасибо.

— Да, Антон, буду тебе обязан, — кивает Всеволод, пожимая руку врачу.

Выходим в холл, и через пару минут из лифта выходит... моя мама. Но это не та бледная, испуганная женщина, которая неделю назад сползла на пол в своей квартире. Она идет уверенной походкой, волосы уложены, на щеках румянец, в глазах — огонек, которого я не видела у нее годами.

— Мамуль! — бросаюсь к ней, обнимаю так, что аж захватывает дух. Пахнет от нее парфюмом и... жизнью. Просто жизнью.

— Доченька, — она смеется, гладя меня по спине. — Ну что ты, как маленькая. Всё хорошо. Представляешь, какие здесь врачи? Говорят, я теперь, при моих-то годах, до ста доживу, как минимум.

Она сияет. И вдруг ее взгляд падает на Всеволода, который стоит чуть поодаль, наблюдая за нашей сценой с той самой, немного загадочной улыбкой.

— А это... — мама замолкает, рассматривая его с нескрываемым любопытством. — Дочка, а это кто?

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, смущенно запинаясь. Но Всеволод опережает меня. Он делает два шага вперед, берет мамину руку с такой изысканной галантностью, будто она королева, и подносит ее к своим губам.

— Всеволод Аркадьевич, — говорит он, глядя ей прямо в глаза. — Будущий муж вашей дочери. Очень приятно, Нина Георгиевна.

Вокруг нас будто бы падает вакуум. Мама замирает с широко раскрытыми глазами, ее рука все еще лежит в его руке.

— Муж?! — выдыхает она, бледнея. — Ева! Ты что, с ума сошла? Ты же только от одного... а этот... Ты хоть подумала? Не пугай меня так, дочка!

— Мама, всё в порядке, — начинаю я, но Всеволод мягко, но властно перебивает.

— Нина Георгиевна, разрешите на минутку? — он жестом приглашает ее отойти в сторону.

Он бросает на меня взгляд, полный такой непоколебимой уверенности, что все мои тревоги растворяются. «Доверься мне», — словно говорят его глаза.

Я киваю и остаюсь стоять, наблюдая, как он уводит мою маму к огромному панорамному окну. Он что-то говорит ей, тихо, спокойно. Я не слышу слов, но вижу, как меняется выражение ее лица. Сначала она хмурится, скрещивает руки на груди, слушая его. Потом что-то переспрашивает. Потом... потом она вдруг смеется. Негромко, но искренне. И кивает. И вот они уже обнимаются, как старые друзья, и мама что-то оживленно ему рассказывает, размахивая руками.

Они возвращаются ко мне. Мама подходит вплотную, обнимает меня и шепчет на ухо так, чтобы только я слышала:

— Дочка, да ты молодец! Хорошего мужчину нашла. — Она отстраняется, смотрит на меня сияющими глазами и добавляет еще тише: — И внуков поскорее, а? Я теперь, с моим-то новым сердцем, за троих нянчить смогу!

Я хочу провалиться сквозь землю от стыда и счастья одновременно, чувствуя, как заливаются краской щеки.

Всеволод, тем временем, куда-то исчез и возвращается с еще одним букетом. На этот раз — из алых, пламенных роз. Он с легким поклоном вручает его маме.

— Нина Георгиевна, позвольте и вас поздравить с возвращением к жизни.

Мама берет розы, прижимает их к груди, и кажется, вот-вот расплачется от счастья.

Мы выходим из клиники, садимся в машину. Мама на заднем сиденье, без умолку болтает, рассказывая о врачах, о больнице.

Я откидываюсь на подголовник, смотрю в окно на вечерний город, залитый огнями. В сердце — непривычный, хрупкий, но такой желанный покой.

И тут его рука снова находит мою. Крепко сжимает. Тепло от его ладони растекается по всему телу, согревая изнутри.

Я поворачиваюсь к нему, встречаю его взгляд. В его темных глазах отражаются огни города и... мое собственное отражение. Маленькое, но четкое.

И я понимаю. По-настоящему понимаю. Всё. Всё плохое позади. Моя жизнь... она определенно, бесповоротно и по-настоящему налаживается.

Год спустя.

Солнце. Его тёплые лучи разливаются по всей комнате, играют бликами на белоснежных стенах и на моих волосах. Сижу на мягком диване, укутавшись в столь же белоснежный халатик, и кормлю нашу маленькую Софию. За большими панорамными окнами плещется лазурное море, а легкий тюль на ветру вздымается, словно парус. Воздух напоен соленым бризом и сладким ароматом олеандра.

— Вот так, моя хорошая, кушай, расти большая и сильная, — нашёптываю я дочке, глядя, как ее щёчки напряженно двигаются.

— А здесь, кто у нас проснулся, — голос моей мамы, бодрый и радостный, доносится со стороны люльки.

Поворачиваю голову и не могу сдержать улыбки. Мама, загорелая и помолодевшая лет на десять, бережно достает из кружевной люльки нашего Марка и, убаюкивая, подходит ко мне.