Нам так невероятно хорошо, что все мои сомнения и страхи растворяются в этом поцелуе, в его прикосновениях, в горячей воде и в его любящем, властном присутствии.
Глава 9
Сознание возвращается ко мне медленно, нехотя, будто выныриваешь из глубокой, густой воды. Первое, что я чувствую — это не запах кофе или звуки за окном, а своё собственное тело. Оно... другое. Каждая мышца приятно ноет, налитая тяжестью и странной, томной расслабленностью. Память тела — она куда честнее памяти разума. И сейчас она настойчиво напоминает мне о вчерашнем вечере. О его руках — больших, шершавых, властных. О его губах, обжигающих мою кожу. О его низком, хриплом голосе, который звучал прямо у уха... О том, как он заполнял меня всю, без остатка, на бильярдном столе, в джакузи, в душе...
Боже правый.
Я сгораю от стыда, зарываюсь лицом в шелковистую наволочку, пытаясь спрятаться от самой себя. Но сквозь этот стыд, как сквозь толщу земли, пробивается упрямый, горячий росток. Росток чего-то сладкого, запретного, того, о чем нельзя думать, но от чего невозможно отказаться. Моё тело, преданное и обманутое за весь год замужества, сегодня проснулось...
«Хватит!» — отчитываю я себя мысленно и, сделав глубокий вдох, переворачиваюсь на спину.
Робко, почти несмело, протягиваю руку на его сторону огромной кровати. Простыня под ладонью — прохладная, идеально гладкая. Пустота. Открываю глаза и приподнимаюсь на локтях. Да, я одна в этой роскошной, просторной постели, в которой можно потеряться.
Именно в этот момент солнечный луч, пробивающийся сквозь щель в тяжелых шторах, падает на прикроватную тумбочку. И я замираю, не веря своим глазам.
Букет алых, почти бархатных роз. Огромный, роскошный. Он идеальный, каждый бутон — как произведение искусства. А аромат… Боже, я готова в нём утонуть. Рядом, прислонённый к хрустальной вазе лежит небольшой, плотный конверт из кремовой бумаги.
Сердце совершает в груди немыслимый кульбит — замирает, а потом срывается в бешеную, оглушительную скачку. Кровь приливает к щекам. Осторожно, будто боясь разбудить кого-то или спугнуть это хрупкое чудо, я беру конверт. Пальцы чуть дрожат. Внутри — один лист. И на нем — несколько строк, выведенных уверенным, размашистым, мужским почерком.
«Ева,
Срочно вызвали в город на переговоры. Не хотел будить — ты так сладко спала, было жаль разрушать эту картину.
Не скучай. Вернусь к вечеру. Распорядился, чтобы тебе подали завтрак, когда проснешься.
Всё будет хорошо. Помни — ты под моей защитой.
Твой Всеволод»
Я перечитываю эти строки. Раз. Два. Три. Впитываю каждое слово, каждый изгиб букв. «Твой Всеволод». Не «Всеволод Аркадьевич». Не «свёкор». А «Твой Всеволод». От этих двух слов по всему моему телу разливается волна такого интенсивного, такого греющего тепла, что я невольно прижимаю записку к груди.
Эта хрупкая, почти воздушная радость длится ровно до того момента, пока на столике не заливается трелью мой телефон. Я вздрагиваю. На экране — «Мама».
Улыбка сама по себе слетает с моего лица, уступая место тяжелому, холодному предчувствию.
— Мам, доброе утро… — стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжимается в комок.
— Доброе утро?! — её голос — не крик, а что-то худшее. Сплошная, дрожащая, надрывная истерика. — Ева! Что ты натворила?! Что ты сделала?! Артём только что звонил! Ревущий, несчастный, говорит, вы расстались! Навсегда! Как так могло случиться?! Что ты натворила?!
У меня в глазах темнеет. В ушах начинает звенеть. Эта тварь, этот подонок, он специально позвонил ей первый. Чтобы выставить себя жертвой. Чтобы посеять в ней панику.
— Мам, успокойся, пожалуйста, я тебя умоляю, — говорю я как можно спокойней, хотя сама чувствую, как начинаю трястись. — Дыши глубоко. Всё не так, как он говорит.
— Он такой хороший мальчик! — она рыдает в трубку, и каждый её всхлип отзывается в моем сердце острой болью. — Он всё для нас делал! Заботился! А ты… А сейчас… сейчас он говорит, что отменил запись в клинику! Из-за вашего расставания! Я так надеялась, доченька! Я уже настроилась… А теперь… У меня… у меня с этих новостей в груди всё сжалось, как тисками, дышать тяжело, голова кружится…
Ледяная волна чистого, животного страха накатывает на меня, смывая всё остальное. Нет. Нет, нет, нет! Только не это. Только не мама.
— Мамуль, — перебиваю я её, и мой голос звучит резко, почти по-командирски. — Слушай меня внимательно. Всё будет хорошо. Ты слышишь меня? Всё будет хорошо. Запись в клинику не отменена.
— Как не отменена? — всхлипывает она, и в её голосе сквозит слабая, испуганная надежда. — Он же сказал…