Мой вопрос повисает в воздухе между нами, и, прозвучав вслух, звучит нелепо. Он занят. У него есть сын, компания и, вероятно, гораздо лучше укомплектованный холодильник, чем у меня.

— Хорошо, — говорит он. — Пришли мне адрес.

— Пришлю.

— Скоро увидимся, — говорит он и кладет трубку.

Я смотрю на свой телефон наполовину в ужасе, наполовину в изумлении. Тристан Конвей встречается со мной в маленьком, дико не модном гастрономе на моей улице.

В девять вечера в четверг.

Я мчусь в ванную и стираю легкие размазанные следы туши под глазами после целого дня носки. Быстрая щепотка румян, расчесывание темных волос... сойдет.

Я уже на полпути к двери, когда понимаю, что забыла мятные леденцы. Наконец готова идти. Нет, забыла духи. Проходит несколько минут, прежде чем я наконец чувствую себя достаточно прилично, чтобы выйти.

Он ждет меня снаружи гастронома. Прислонившись к кирпичной стене, руки в карманах темно-синего пальто. Я сглатываю при виде этого. Не может быть, чтобы он действительно был здесь, ждал меня. Но он здесь.

Он кивает, увидев меня.

— Фредди.

— Тристан.

— Так это твое любимое место?

Я криво улыбаюсь и открываю дверь гастронома.

— Не критикуй, пока не попробуешь.

Он поднимает руку в знак сдачи; в глазах играет улыбка.

— Не буду.

Мы заказываем по пастрами-сэндвичу и тарелку картошки фри на двоих. Знакомый кассир в вязаной шапке широко улыбается.

— Опять тут, да? — спрашивает он.

— Кажется, не могу держаться подальше, — признаюсь я. — Вы, ребята, спасаете меня большинство вечеров.

— Что ж, нам приятно, — он бросает взгляд на Тристана. — Рад видеть, что и друзей приводишь. Увеличиваете наш оборот.

— Всегда пожалуйста, Кайл.

Мы с Тристаном садимся на пластиковые стулья у витрины. В уголках его губ играет улыбка, которую я помню по поддразниваниям в «Позолоченной комнате».

— Что? — спрашиваю я.

Улыбка перерастает в усмешку.

— Я не ожидал этого.

— Да?

— Да. Ты обычно такая... Правильная. Сдержанная, — он приподнимает бровь. — Чопорная. Не подумал бы, что ты завсегдатай в таком месте.

— Значит, исправившаяся пай-девочка не может ходить в забегаловку за едой? — качаю головой и тянусь к картошке фри. —Не ожидала, что тот, кто посещает... ну, места, которые ты посещаешь, будет таким узколобым.

— Узколобым, — Тристан тянется к своей картошке фри, его пальцы касаются моих. Легкое прикосновение посылает электрический разряд вверх по руке. — Я оскорблен, Фредерика.

— Фредерика?

— Твое имя прекрасно. Не знаю, почему ты настаиваешь, чтобы тебя звали Фредди.

— Мне нравится Фредди.

Он кивает, откидываясь назад. Пластиковый стул зловеще поскрипывает под его ростом в шесть футов два дюйма.

— Мне тоже нравится, когда оно не вводит меня в заблуждение, заставляя думать, что ты мужчина.

— Заблуждение было непреднамеренным, — я разворачиваю бумажную обертку вокруг своего пастрами. — Вот он, прямо здесь, лучший сэндвич, который может предложить Нью-Йорк.

Взгляд вверх открывает Тристана, скрестившего руки на груди и уставившегося на меня.

— Я сказала что-то не так?

— Сколько, говоришь, ты живешь в Нью-Йорке?

— Эм, полтора месяца. Нет, уже почти два.

— Тогда ты не в положении судить о лучшем сэндвице города, — он тянется к своему. — В этом городе почти столько же ресторанов, сколько людей, а людей — чертовски много, так что это о чем-то говорит.

Я откусываю сэндвич, и вкусы взрываются во рту. Пастрами. Соус рубен. Ржаной хлеб. Вытирая рот салфеткой, качаю головой в его сторону.

— Только не говори, что ты один из снобистских ньюйоркцев.

— Снобистских ньюйоркцев?

— Да, — говорю я. — Которые презирают все, что понравилось бы туристу.

Он откусывает от своего сэндвича, его взгляд не отрывается от моего. Я жду, пока он жует.

— Хорошо, да?

— Хорошо, — признает он. — Хотя и не лучшее, что может предложить город. И для протокола: я не презираю все, что нравится туристам. Я просто... презираю, что они тоже здесь.

Я смеюсь, откидываясь на стуле.

— Возможно, это самое нью-йоркское чувство из всех. Несмотря на деньги, которые они приносят городу, ты предпочел бы, чтобы они исчезли.

— Туристы и голуби, — бормочет он, протягивая руку к еще одной картошке фри. — Бич каждого жителя мегаполиса.

Качаю головой.

— Так ты еще и циник. Должно быть, живешь в городе давно?

— Всю жизнь.

— Вау. Коренной ньюйоркец.

— Манхэттенец, — поправляет он, но говорит это с усмешкой. — Мы очень ревностно относимся к этому статусу.

— О, конечно. Моя вина. Я не хотела включать внешние боро в свое первоначальное заявление.

— Могу простить эту ошибку.

— Спасибо, мистер Конвей. Очень любезно с вашей стороны.

Он кладет сэндвич.